«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 59
В это время Пётр Алексеевич находился в номере Ветлугина. За окнами стоял конец января, и по-прежнему лютовали морозы. В гостиничном номере, однако, была хорошо натоплено, так что даже в одной рубашке можно было не бояться холода, который за окнами заставлял людей двигаться быстрее, чтобы не замёрзнуть. Тем непривычнее было смотреть на улицу: словно в другой мир, заснеженный и белый.
На столе, покрытом белой скатертью с вышитыми по краям васильками, стоял самовар, и пар от него поднимался к потолку тонкой, прозрачной струйкой, смешиваясь с запахом мяты, сушёной смородины и ещё чем-то неуловимо домашним, что напоминало Анне о Покровском – о тех редких вечерах, когда она сидела за столом в людской и пила чай с Марьей Игнатьевной, не зная ещё, какая судьба ей уготована.
Тогда в её жизни всё складывалось просто и ясно. Как и все девушки её возраста, она мечтала встретить какого-нибудь приятного молодого мужчину, обручиться с ним, завести своё хозяйство, рожать детишек и жить долго и счастливо. О том, что все они будут крепостными, Анна даже и не думала. Мысль о собственном рабстве ей вообще тогда не приходила в голову. Да и откуда бы ей взяться, если старая барыня держала её при себе навроде приёмной дочери?
Горничная, полненькая, румяная девушка в белом переднике, с белокурыми косами, уложенными вокруг головы, недавно принесла чай с сушёной смородиной и мятой, поставила на стол чашки, сахарницу и блюдце с мёдом, а затем вышла, бесшумно притворив за собой дверь, и шаги её затихли в коридоре, заглушённые толстым ковром.
Анна сидела возле лампы с книгой в руках – старым, потрёпанным романом, который она перечитывала уже в третий раз, потому что новых книг Ветлугин, слишком занятый делами своего министерства, не приносил, а спрашивать у него, когда всё это кончится, она боялась, не желая тревожить. Страницы книги пожелтели по краям, переплёт потрескался, кое-где нитки вылезли наружу, но Анна берегла этот роман, как память о той жизни, которая осталась где-то далеко, за снегами и лесами, и которую она, наверное, уже никогда не вернёт.
Девушка читала, но время от времени невольно прислушивалась к разговору мужчин: Алексей Николаевич и Пётр Алексеевич обсуждали предстоящее заседание суда, и то, как бы получше подготовиться к защите, какие ещё свидетельства можно собрать и стоит ли привлекать к делу новых людей. Она испытывала к обоим огромную благодарность, ведь оба не были ей, по сути, никем. Более того, они происходили из барского сословия, того самого, которое столетиями считало своих крепостных кем-то вроде двуногой скотины.
Но как же разительно отличались Ветлугин и Васнецов от остальных! И прежде всего Льва Константиновича. Они взяли Анну под своё крыло, а теперь были готовы ради неё на многое, только чтобы защитить её свободу. Девушке это казалось чем-то чудесным. Как-то раз она даже сравнила себя с одним из библейских персонажей: жил себе человек, в судьбе его не случалось ничего особенного. И тут вдруг однажды он повстречал Иисуса. Но, подумав так, беглянка сильно смутилась: «Господи, прости меня грешную. Нашла себя с кем сравнивать, с апостолами».
И всё-таки мысли о чудесном избавлении от Барятинского помогали ей выдерживать всё то огромное напряжение, которое копилось внутри в ожидании следующего судебного заседания. Это изматывало даже сильнее, чем работа на скотном дворе или в поле. Там по крайней мере уставало тело, и оно могло отдохнуть в течение ночи. А здесь испепелялась душа. И те короткие промежутки времени, что зовутся сном, не помогали её восстановить. Почти каждую ночь Анна просыпалась в холодном поту, с криком, застревавшим в горле, и долго не могла прийти в себя, глядя на тёмный потолок и слушая, как за стеной ходит Ветлугин, тоже не спящий, тоже думающий о том, что будет завтра.
Пётр Алексеевич сидел в кресле у стола, положив руки на колени, и слушал Ветлугина, который что-то говорил о предстоящем заседании, о том, какие бумаги уже готовы и какие ещё предстоит собрать, какие свидетели уже дали показания и каких ещё не хватает. Разговор шёл спокойно, без надрыва, как и положено между людьми, привыкшими к долгим, кропотливым делам, не терпящим суеты и поспешных решений.
В дверь постучали. Стук был негромкий, даже робкий, как стучат те, кто не уверен, что его ждут, но обязан доложить, ибо дело не терпит отлагательства. Ветлугин поднял голову, переглянулся с Петром Алексеевичем, затем сказал:
– Войдите.
На пороге показался заместитель управляющего гостиницей Тимофей Иванович, – тот самый, что несколько дней назад рассказал Ветлугину о попытке некоего человека, не пожелавшего назваться, подкупить горничную, чтобы выудить у неё побольше информации о постоялице из двадцатого номера. Служащий «Гранд-отеля» был в своём обычном сюртуке, с зачёсанными набок редкими волосами, которые он то и дело поправлял рукой. Из маленького кармашка на животе к пуговке тянулась золотая цепочка.
– Добрый день. Господа, я приношу вам свои извинения за беспокойство, – начал Тимофей Иванович. – Но в настоящее время к вам, господин титулярный советник, пожаловали два господина. Они желают встретиться. Одного зовут Иван Ефимович Воронин, он купец второй гильдии. Его спутник – отставной ротмистр Афанасий Петрович Заборовский. Они расположились в ресторане.
– Здравствуйте, Тимофей Иванович, – откликнулся Ветлугин. – А вы не поинтересовались у этих господ, чего им от меня угодно?
– Они не стали вдаваться в подробности, сообщили мне только, что дело, с которым они явились, не терпит отлагательств и касается князя Барятинского.
Пётр Алексеевич удивлённо поднял брови. Анна напряглась и перестала читать, глядя на помощника управляющего встревоженными глазами.
– А вы уверены, Тимофей Иванович? – продолжил Ветлугин, – что эти господа желали видеть именно меня, а не, скажем, Петра Алексеевича?
– Никак нет-с, – ответил заместитель управляющего, качая головой. – Назвали именно вас.
При этих словах Ветлугин и Анна переглянулись. Пётр Алексеевич помолчал, обдумывая услышанное, потом встал, поправил сюртук.
– Давайте лучше я спущусь вниз и сам узнаю, что нужно этим визитёрам. А вы, Алексей Николаевич, пока оставайтесь с Анной. Неизвестно, чего от этих господ ждать. Вдруг они пришли с дурными вестями или, хуже того, подосланы князем, чтобы выведать что-нибудь.
– Будьте осторожны, – сказал Ветлугин, и в голосе его послышалась тревога.
– Само собой, – ответил Пётр Алексеевич и вышел, кивнув Тимофею Ивановичу, который поклонился ещё раз и вышел следом, притворив за собой дверь.
В ресторане гостиницы, куда спустился Пётр Алексеевич, уже горели свечи в настенных бра, и на столах белели свежие скатерти, накрахмаленные до такой степени, что шелестели при малейшем прикосновении, словно сухие листья. В воздухе пахло жареным мясом, луком и ещё чем-то ароматным, доносившимся из кухни, где, видимо, готовили ужин для поздних гостей.
Воронин и Заборовский сидели за столиком в углу, у самого окна, за которым сгущались сумерки и редкие прохожие спешили по домам, пряча лица от холодного ветра, кутаясь в воротники и поднимая воротники. Увидев Петра Алексеевича, оба поднялись и поклонились, преисполненные чувства собственного достоинства.
– Здравствуйте, господа. Меня зовут Пётр Алексеевич Васнецов. Насколько я понимаю, вы желали видеть Алексея Николаевича Ветлугина?
Визитёры переглянулись.
– Добрый вечер, – ответил самый представительный из них, в котором без особого труда можно было узнать зажиточного торгового человека. – Разрешите представиться. Иван Ефимович Воронин, купец Второй гильдии.
– А меня зовут Афанасий Петрович Заборовский. Отставной ротмистр, честь имею кланяться.
– Очень приятно, господа, – Васнецов пожал каждому руку, затем сел напротив за столик. – Я вас внимательно слушаю. Или, простите, вам всё-таки необходимо встретиться с господином Ветлугиным, а не со мной?
Воронин и Заборовский переглянулись, затем купец начал, понизив голос, чтобы соседи за другими столиками не могли их слышать:
– Мы уж не будем его тревожить, Пётр Алексеевич. Он всё-таки человек важный, государственный. Вам всё расскажем, а вы ему передадите. Если не против, конечно.
– Разумеется, господа, я вас внимательно слушаю.
– Дело такое, Пётр Алексеевич. Мы оба имели дело с вашим зятем, князем Барятинским. Он у нас взял крупные суммы под залог своего имущества. Мы тут с господином ротмистром сличили расписки, которые Лев Константинович нам обоим выдал. Выяснилось кое-что очень неприятное. А именно, что хозяин Покровского дважды заложил нам мельницу в селе Сосновка и рощу корабельного леса рядом с ней. Мы об этом узнали только сегодня и совершенно случайно. Получается, что князь Барятинский нас обоих обманул. Ведь если мы потребуем вернуть деньги, а он не сможет, то заложенное имущество не возместит наших убытков. Даже наполовину.
Заборовский кивнул, подтверждая слова купца.
– Я думал, – добавил он, – что князь – человек честный, благородный, из хорошей семьи, не то что другие. Ан нет. Обоих обманул. Теперь сидим и не знаем, что делать. В суд подавать – время и деньги нужны, а у нас того и другого в обрез. Да и кто нас, простых людей, против князя слушать станет?
Пётр Алексеевич слушал, не перебивая, и чем дольше говорили Воронин и Заборовский, тем сильнее менялось выражение его лица. Он был в некотором смысле родственником Барятинского, знал его недостатки лучше многих, но даже не ожидал, что зять опустится до прямого мошенничества. Васнецов сидел, сжав руки в замок, и изредка покачивал головой, не веря своим ушам. Ну, кто бы мог подумать, что Лев Константинович опустится до такой низости?
Когда рассказ завершился, Пётр Алексеевич некоторое время сидел молча, глядя на скатерть, на белые, крахмальные складки, на пятна света от свечей, плясавшие на столе, и думал. Перед ним неожиданно открылась новая сторона всей истории, о которой он прежде даже не догадывался. Если сведения подтвердятся, речь пойдёт уже не только о семейной жестокости или злоупотреблении властью помещика, не только о вольной, подписанной старым князем и спрятанной его сыном. Речь пойдёт о прямом мошенничестве, о подлоге, о том, что князь Барятинский обманывал кредиторов, закладывая одно и то же имущество разным людям. А это – уголовное преступление, и суд отнесётся к нему куда строже, чем к спору о вольной, ибо подлог и мошенничество в Российской империи карались весьма сурово, вплоть до ссылки в Сибирь и лишения всех прав состояния.
– Благодарю вас, господа, – сказал наконец Пётр Алексеевич, поднимая глаза. – Вы сообщили мне очень ценные сведения. Я обязательно в подробностях перескажу всё это господину Ветлугину и мы решим, что делать. Вас, скорее всего, попросят выступить свидетелями в суде. Не откажите. Дело это может быть поважнее, чем представляется.
– Да какие свидетели? – вздохнул Заборовский, разводя руками. – У нас бумаги есть. Мы их покажем. И закладные, и расписки, всё, что князь собственноручно подписывал.
– И я покажу, – добавил Воронин. – Лишь бы правда восторжествовала. А то что же это получается? Князь – он и есть князь, а мы, простые люди, должны терпеть?
– Разумеется, нет, – сказал Пётр Алексеевич. – Никто не имеет права стоять выше закона. Разве что государь-император. Ну так на то он и помазанник Божий. Когда вы сообщите о своём решении, то прошу вас уведомить господина Ветлугина, который проживает в двадцатом номере этой гостиницы. Или в его отсутствие можете передать заместителю управляющего Тимофею Ивановичу. Он весьма достойный господин. Ему можно доверять. За сим, господа, разрешите откланяться.
Они простились, и Пётр Алексеевич вернулся наверх, в номер Ветлугина, чувствуя, как в груди растёт тяжесть и одновременно надежда.
– Ну что? – спросил Алексей Николаевич.
Васнецов прошёл к креслу, сел в него, откинулся на спинку, провёл рукой по лицу и подробно пересказал услышанное от купца и ротмистра. Он говорил не торопясь, стараясь не упустить ни одной детали, потому что знал: в этом деле мелочей не бывает, и каждое слово, документ и свидетель могут стать решающими.
Титулярный советник слушал внимательно, не перебивал, только иногда кивал, показывая, что понимает и запоминает. Лицо его становилось всё серьёзнее, и когда рассказ подошёл к концу, он поднялся, подошёл к окну и долго стоял, глядя на улицу. За стеклом кружились снежинки – крупные, пушистые, словно кто-то невидимый разорвал перину и вытряхивал её над городом.
Газовые фонари освещали улицу мягким золотистым светом, и в этом свете снег казался не белым, а жёлтым, как старая, пожелтевшая бумага. Вечерний Нижний Новгород был тих и почти безмятежен, и только редкие экипажи нарушали эту тишину, скрепя полозьями по мостовой, да изредка доносились крики извозчиков, подзывавших седоков.
– Это очень серьёзно, – произнёс он наконец. – Даже весьма. Если удастся доказать двойной залог, суд станет смотреть на князя совсем иначе. Его показания потеряют вес, и дело Анны будет выиграно.
Пётр Алексеевич кивнул.
– Но доказательства ещё нужно собрать, – сказал он. – Одних слов мало. Нужны документы, даты, свидетельские показания под присягой.
– Соберём, – ответил Ветлугин. – Если Воронин и Заборовский согласятся выступить в суде, половина дела уже сделана. Я думаю, они от такой возможности не откажутся. Ведь в данном случае их чувства задел не кто-нибудь, а князь. Будь это какой-нибудь мелкий торговец или мещанин, совсем другое дело. Но оба не преминут использовать возможность как следует пнуть аристократа.
– Да. Пропасть между сословиями в Российской империи с каждым годом становится всё глубже, – философски заметил Пётр Алексеевич. – Помещики презирают купцов за то, что те богатеют. Купцы ненавидят аристократов, считая их бездельниками. Мещане с презрением относятся и к тем, и к другим. А есть ещё огромные тёмные массы крепостных крестьян… Вам не кажется, господин титулярный советник, что в России назревает крупный общественный перелом?
– Не буду скрывать, я сам давно это чувствую, – ответил Ветлугин, но в подробности своих размышлений вдаваться не стал. Хотя ему было что рассказать. Работая в министерстве, Алексей Николаевич последние годы всё чаще слышал разговоры о необходимости отмены крепостного права, которое не даёт государству Российскому развиваться должным образом. Подобно тому, как вся Европа это делает уже много десятилетий. «Наша держава сильно от них отстала, – подумал титулярный советник. – В 1574 году Елизавета Первая отменила крепостное право в Англии. Но ещё задолго до этого Франция одной из первых начала процесс отмены крепостного права».
Алексей Николаевич прищурился, вспоминая. В 1315 году король Людовик X подписал указ, в котором говорилось, что «согласно закону природы каждый должен рождаться свободным» и «во всём нашем королевстве слуги будут освобождены». Правда, прошло больше 400 лет, прежде, чем всё это свершилось окончательно, когда в 1779 году Людовик XVI своим указом отменил крепостное право и освободил крепостных всех королевских владений.
«Неужели у нас так когда-нибудь будет? Поскорее бы», – подумал Ветлугин.