Не родись красивой 2 - 23
Лёля подошла к Поле ближе.
— Поль, я не знаю, когда смогу снова увидеться. Пришла попрощаться.
— Наверное, надолго.
— Не знаю. Сейчас уже ничего не знаешь. Сказали — дальше. Там снова пункт. Детей надо будет принимать, размещать. Всё сначала.
Полина медленно кивнула.
— Правильно.
В голосе её было что-то слишком спокойное.
Лёля всмотрелась внимательнее.
— А у вас?
Полина и Катя переглянулись.
Катя первая сказала:
— Наш госпиталь тоже готовят к отправке.
— Слава Богу, — выдохнула Лёля. — Значит, вы тоже уедете.
Полина отвернулась к окну.
— Я не поеду.
Лёля не сразу поняла.
— Что значит — не поедешь?
— Значит, не поеду с госпиталем в тыл.
— Полина.
Та повернулась. В лице её уже стояло то самое выражение, которое Лёля хорошо знала по Кондрату: каменное, упрямое, закрытое для уговоров.
— Я скоро оканчиваю курсы и останусь ближе к фронту.
— Зачем?
— Работать.
— Ты и так работаешь.
— Я хочу на передовую.
Лёля смотрела на неё, и внутри у неё поднимался гнев — не злой, а отчаянный, материнский.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
— Не понимаешь.
— Лёля, не начинай.
— Начну. Ещё как начну. Ты девчонка совсем.
Полина горько усмехнулась.
— Девчонка? Мне уже столько пришлось увидеть, что девчонкой я себя давно не чувствую.
— Это не значит, что надо самой лезть под пули.
— А кто должен? Другие?
— Ты нужна в госпитале!
— Госпиталь уедет. А раненые будут там, где бой.
Катя тихо добавила:
— Мы вместе решили.
Лёля резко повернулась к ней:
— И ты тоже?
Катя вздёрнула подбородок.
— Я тоже.
— Две умницы нашлись.
— Лёля, — сказала Полина тише, — не ругай Катю. Это моё решение.
— Конечно твоё. Мироновское. У вас у всех одно и то же: если в голову вошло, уже не вытащишь.
Полина вдруг улыбнулась краем губ.
— Значит, я всё-таки в родню.
— В самую тяжёлую её часть.
— В Кондрата?
Лёля резко замолчала.
Имя мужа будто ударило по воздуху.
Полина сразу поняла, что задела больное.
— Прости.
Лёля села на край кровати, рядом с Катей. Та молча подвинулась.
— От него всё ещё ничего, — спросила Лёля после паузы.
Полина сжала пальцы.
— Совсем?
— Совсем. Я снова ходила. Меня уже по лицу узнают. Не спрашивают, кто я. Только смотрят так… будто жалеют, но сказать ничего не могут. На этот раз ответили: «Кондрат Фролыч жив». И всё.
— Жив — это уже много.
— Я знаю.
— Но мало.
— Очень мало.
Они помолчали.
За дверью кто-то застонал. Послышались быстрые шаги.
— Катя! Полина! — крикнули из коридора. — Вы где?
Катя вскочила первой.
— Сейчас!
Полина тоже поднялась, но Лёля схватила её за руку.
— Подожди.
— Мне надо.
— Мне тоже надо. Послушай меня хоть минуту.
Полина остановилась.
Лёля говорила быстро:
— Полька, я понимаю тебя. Правда понимаю. Когда дети уехали, я тоже хотела бросить всё и бежать за поездом. Когда Кондрат пропал, хотела идти по всем кабинетам и выбивать двери. Но не всё, что требует сердце, правильно.
— А кто сказал, что это только сердце?
— А что ещё?
— Совесть.
Лёля замолчала.
Полина выпрямилась. Говорила уже не горячо, а очень спокойно.
— Я училась на агронома. Думала, буду хлеб растить. Потом пришла война. Я пошла в больницу. Потом на курсы. Я не знаю, стану ли когда-нибудь агрономом, Лёля. Не знаю, будет ли у меня распределение, Черноземье, колхоз, нормальная жизнь. Но сейчас я знаю одно: у меня есть руки, и я могу помогать там, где горит земля. Я могу это делать, Лёля. Я не могу сидеть в стороне, пойми. Если все будут бояться, то мой Верхний Лог навсегда останется под фашистами. Но это моя земля, Лёля. Земля, на которой я собиралась растить хлеб. А у тебя с Кондратом на этой земле должны были расти дети, и они будут расти. Но только тогда, когда мы поднимемся всем миром и прогоним эту гадину.
— Тебя убить могут.
— Могут.
— Тебе страшно?
Полина помолчала.
— Да.
— Тогда зачем?
— Потому что страшно всем.
Катя, стоявшая у двери, тихо сказала:
— Мы не героини, Ольга Ивановна. Мы просто… не можем иначе.
Лёля посмотрела на них обеих.
Две девчонки.
Худые, усталые, в больничных халатах, с обветренными руками, с глазами, в которых уже жила война. Ещё недавно одна училась строить, другая — растить хлеб. Теперь обе собирались идти туда, откуда не всегда возвращаются.
— А родители? — спросила Лёля. — Маманя с отцом? Они и так там, в деревне, под самым страхом. Коля на фронте. Кондрат неизвестно где. Если с тобой что…
Полина вздрогнула, но не отступила.
— Не говори.
— Почему? Ты сама идёшь туда, где это возможно.
— Потому, что если думать только об этом, никто никуда не пойдёт.
— Полька…
— Лёля, — перебила она, и голос вдруг стал мягче. — Я люблю маманю и батю. Очень. Я про них каждую ночь думаю. Про Петю и Машу, Марусю, Ваньку. Про тебя. Кондрата. Про Колю. Но я не могу спрятаться за чужими спинами. Понимаешь?
Лёля прикрыла глаза.
Понимала.
И ненавидела то, что понимала.
Вот оно — мироновское. Не громкие слова, не показная храбрость, а тяжёлое внутреннее «надо». Такой Кондрат. Такой теперь становилась Полина. Упрямство у них текло в крови.
— Ты уже решила, — сказала Лёля.
— Да.
— И Катя?
— И Катя.
Катя кивнула.
Из коридора снова крикнули:
— Полина! Катя!
Полина обняла Лёлю, крепко, порывисто.
— Скажи Кондрату… — Полина запнулась.
— Что?
— Скажи, что я не дурью маюсь.
Лёля вдруг почти рассмеялась сквозь слёзы.
— Вот именно так и передам: «Кондрат, твоя сестра просила сказать, что она не дурью мается».
Полина тоже улыбнулась, но глаза у неё были мокрые.
— Он поймёт.
— Поймёт. И разозлится.
— Пусть.
— И будет гордиться.
Полина отвернулась.
— Не знаю.
— Я знаю.
Лёля обняла Катю тоже. Та сначала растерялась, потом крепко прижалась.
— Берегите друг друга, — сказала Лёля.
— Будем, — ответила Катя.
— Не геройствуйте зря.
Полина тихо сказала:
— Постараемся.
— Не «постараемся». Обещайте.
— Обещаем, - ответила Катя порывисто.
Полина помолчала.
— Обещаю не делать глупостей.
— Для тебя это уже много, —сквозь слёзы улыбнулась Лёля.
Они вышли в коридор вместе.
Раненого уже везли на перевязку. На носилках лежал молодой боец, совсем мальчишка, с серым лицом и крепко сжатыми зубами. Полина мгновенно стала другой: собранной, быстрой, деловой.
— Катя, таз. Лёля, отойди, тут кровь.
Лёля отступила к стене.
И вдруг поняла: Полина уже там. Не физически, нет. Но душой — уже на передовой. В этой больнице, среди этих носилок, она уже перешла тот рубеж, за которым девочка становится женщиной не по возрасту, а по тяжести взятого на себя.
Лёля вышла. У крыльца больницы она остановилась и обернулась.
В окне промелькнула фигура Полины — тонкая, быстрая, в белом халате. Потом исчезла.
Лёля подумала о Кондрате.
«Вот бы ты её увидел. Ты бы ругался, конечно. Сказал бы: дурная. А потом молча пошёл бы и сделал то же самое».
К вечеру эвакуационный пункт начал грузиться.
Их отправляли не так далеко — не в глубокий тыл, не за Урал, не в Среднюю Азию, а просто дальше от линии фронта. Но для Лёли это всё равно было отрывом. От Никольска. От дома. От Кондрата. От больницы, где ещё оставалась Полина. От тех улиц, где ещё звучали голоса Пети и Маши.
Дети снова сидели в кузовах, прижимали узлы, плакали, спрашивали:
— Куда мы?
— Далеко?
— Там будут кровати?
Лёля отвечала:
— Будут. Всё будет.
И опять не знала точно.
Перед отъездом она оставила записки: дома и в месте службы Кондрата. В каждой одно и то же:
«Кондрат, нас отправляют дальше. Я с детьми эвакопункта. Если вернёшься — ищи через РОНО. Петя и Маша отправлены в Пермь с мамой и Ольгой. Полина в госпитале. Береги себя. Постарайся остаться в живых. Лёля».
**
Марина всё чаще смотрела в окно. Подолгу. Часами.
Белая больничная стена давно перестала её занимать, потолок тоже. Она смотрела туда, где за стеклом дрожали верхушки деревьев, где по утрам проходили санитарки с вёдрами, где иногда садилась на лавку какая-нибудь больная женщина и долго, устало грела на солнце тонкие руки.
Лето уходило.
В воздухе уже чувствовался конец августа: солнце ещё было тёплым, но по утрам от земли тянуло сыростью, листья на деревьях стали тяжелее, тише. И Марина всё острее понимала, что и её собственная жизнь подходит к какому-то краю. Не вдруг. Не сегодня. Может быть, не завтра. Но близко.
Она знала это телом.
По тому, как трудно стало подниматься с кровати. По тому, как силы уходили. По тому, как всё чаще ей хотелось не еды, не воды, не разговора, а только закрыть глаза и лежать, лежать, пока мир сам не отступит.
Продолжение.
Дорогие читатели, я вас уже знакомила с каналом "Рассказы и истории| Вера Романова". Автор предлагает на суд читателей истории из жизни. Вот одна из них: Виктор забрал последние сбережения, застегнул чемодан и, ничего не сказав близким, купил билет на роскошный средиземноморский лайнер. Он думал, что останется один на один со своими невесёлыми мыслями, но в первый же день на палубе встретил Марту. Она тоже сбежала от удушающей заботы родственников. На корабле их быстро окрестили самой счастливой парой, им завидовал сам капитан. Вот только никто на лайнере не догадывался, какую тайну эти двое скрывают друг от друга и какая истинная причина заставила их пуститься в это отчаянное путешествие... Возможно, вы тоже заинтересовались данным приключением? Рассказ находится по ссылке https://dzen.ru/a/afrDfUn31mdwKHsc