Антонина Васильевна вытащила из шкафа медный таз — единственное, что досталось от матери и что она ни за что не отдала бы дочери. Таз был ободран по краю, на дне — тёмное пятно от давнего пригорания. Эмалированная кастрюля для щелочного раствора стояла отдельно. Пучки лаванды, пучок к пучку, лежали на столе. Воск, кокосовое масло, оливковое холодного отжима, бутыль с раствором — всё привычно, как когда-то в её лаборатории на пищевом комбинате, только дома пахло иначе: травой, мёдом, иногда дёгтем.
— Капризное оно, наше мыло, — сказала Антонина вслух самой себе. — Перегреешь — станет рыхлым. Не доваришь — крошится.
***
Семь лет она этим жила. Оформила ИП, получила декларацию о соответствии — отдавала в лабораторию на испытания, все их прошла. Оформила сертификат — висел в рамке дома, но на ярмарку она его не брала — зачем, если люди и так верят своим глазам? Химик-технолог с тридцатилетним стажем — ушла на пенсию в пятьдесят один, по второй сетке вредности. Думала: буду проводить время на даче, окучивать редиску, ухаживать за цветами и хватит на этом. А весной того же года ей в посылке прислали из Краснодара кусок настоящего оливкового мыла, ручной работы. Антонина его понюхала, разрезала пополам — и пошла изучать. Полгода изучала. Потом начала варить.
Сначала для себя — у неё кожа с молодости сухая, от дешёвого туалетного мыла — раздражение. Потом для дочери. Потом для соседок по даче. А потом — на городскую ярмарку, где раз в неделю по субботам собирались ремесленники. Триста рублей за кусок, четыреста — если с маслом ши и шёлком. Группа в соцсетях у неё была небольшая, человек на двести, без рекламы, постила сама — фотографии формочек, рецепты, иногда лаванду с дачи. Своих покупателей знала в лицо.
В будний день у неё на столе уже застывали в деревянных формах два десятка свежих брусков — овсяное с медом, ромашковое, дегтярное, лавандовое. Через сутки она их доставала, обтирала, складывала на полку дозревать ещё четыре недели.
***
Через дорогу от ярмарочной площади три месяца назад открылся магазин — «Эко-шик». Витрина: стекло, бамбуковые подставки, светодиоды над каждой коробочкой. На входе крафтовая бирка крупными буквами — «100% натурально, ручная работа, Прованс — Урал».
Хозяйку звали Жанна Эдуардовна. Высокая, всегда в льняных рубашках, маникюр аккуратный, говорила с улыбкой, на «вы» — с покупателем, а с местной администрацией — на «мы», подчёркивая свою значимость. Кусок мыла у неё стоил от семисот до полутора тысяч.
В первую же субботу Жанна прошла мимо рядов и остановилась у Антонининого прилавка.
— Ой, а вы с дровами своими? — Жанна поправила тонкое колечко на безымянном. — У меня вон — лавандовое от французского производителя, всё в коробочках, ламинированных, со штрих-кодом. А у вас — будто из бани кусочки. Сертификатов, конечно, у вас нет?
— У меня собственный рецепт, опытные руки, сертификат и декларация о соответствии.
— Да ваши сертификатики — бумажка. Моя клиентка сдала ваше мыло в лабораторию — там щёлочи выше нормы в два раза. У ребёнка ожог. — Жанна добавила всё с той же улыбкой.
— Тогда приходите с документами и проверкой — всё покажу, экспертиза в порядке, бумаги все есть, — коротко ответила Антонина.
— Это пока, — Жанна усмехнулась и пошла дальше.
Антонина не ответила. Завернула брусок в пергамент, перетянула джутовой ниткой, отдала бабушке-покупательнице. Та сунула триста рублей, кивнула, ушла.
Антонина и не вспомнила бы этот разговор, если бы не Шура с автостанции. Шура, отсчитав за дегтярное триста рублей, наклонилась через прилавок:
— Васильевна, ты в её магазин зайди разок. Цены такие, что мама не горюй. Тысяча двести за кусочек, а у тебя за триста — и то лучше. И покупателей — никого.
— Ну и пусть стоит, — Антонина ответила. — Я её не трогаю.
***
Прошёл февраль. Прошёл март. Апрель.
В субботу второго мая Антонина приехала к семи утра разложить товар. Лавандовое, ромашковое, овсяное, с чёрной глиной, дегтярное. Покупатели уже потянулись — рынок субботний, людный. Бабушка с авоськой взяла два медовых, девушка с младенцем в слинге — детское без отдушки.
К десяти Жанна появилась со стороны магазина — не одна, с молодой женщиной, которая толкала коляску с ребёнком. Женщина была худая, в светлой ветровке, лицо растерянное. Она явно не хотела никуда идти, но Жанна вела её под локоть.
Жанна остановилась прямо у Антонининого прилавка. Голос у неё был громкий, отрепетированный, как у экскурсовода в музее.
— Граждане! — Жанна крикнула, и человек десять обернулись. — Граждане, посмотрите. Это та самая женщина, чей ребёнок пострадал от мыла этой кустарщицы. И вот результат.
Она показала на коляску. Девочка лет двух с половиной повернула голову, и Антонина увидела щёки в красных пятнах. У левой ноздри — корочка.
— Я… — мать попыталась сказать.
— Что — я? — Жанна перебила. — Я гражданам сама объясню. Эта женщина продаёт мыло без честного сертификата. У неё есть бумажка, но она куплена. А в реальности — превышение щёлочи. Бабка трав нарвала на огороде — и в кастрюлю. А потом ребёнок неделю чешется, не спит, не ест. И где, спрашивается, контроль?
Антонина выпрямилась. Положила недозавёрнутый брусок на стол.
— Простите, — она сказала молодой матери. — Какое именно мыло вы у меня брали? Когда?
Мать снова попыталась ответить, но Жанна перебила:
— Да какая разница — какое! У вас вообще никакого учёта нет. Я, между прочим, химик по первому образованию. Я знаю, что в эту самодеятельность кладут. Соду каустическую без расчёта. Эфирки непонятного происхождения. Без отдушки они не получаются, а отдушка эта — дешёвая, китайская!
— Я её знаю, — сказала бабушка-покупательница, та самая, что только что взяла два медовых. — Семь лет беру. Ничего не было.
— А вы эксперт? — Жанна повернулась к бабушке. — Или просто так, по-соседски, защищаете? Я нашим мамам говорю: жалко вас. Особенно тех, кто из доверия покупает у самодельщиков. Это лотерея.
Молодая пара, которая собиралась взять овсяное, переглянулась и отошла. Девушка со слингом тоже отошла. Бабушка постояла, что-то хотела сказать ещё — и не сказала. Убрала кошелёк.
Кто-то снимал на телефон.
— У меня семь лет очередь стояла, — Антонина сказала ровно, но громкости в голосе уже не нашла.
— И где же эта очередь сейчас? — Жанна развела руками. — Я тебя, Антонина Васильевна, по-человечески предупреждаю. Уходи отсюда. Пока предупреждаю.
И ушла, увлекая молодую мать с коляской за собой. Мать обернулась — Антонина это заметила — и хотела что-то сказать. Жанна крепко держала её под локоть.
***
Дома Антонина сняла куртку, повесила в прихожей и прошла мимо рабочего стола, не глядя. Подняла медный таз — там ещё была корочка от вчерашней лавандовой варки — и убрала его в нижний шкаф, за ведро с тряпками. Закрыла дверцу.
Села к столу. На улице было светло — май, день уже длинный.
— Семь лет, — сказала вслух.
В углу комнаты стояли четыре картонные коробки — нераспроданное, что не успела увезти с собой утром. Шёлковое с овсом, лавандовое, дегтярное, медовое. Всего около пятидесяти брусков.
С лестничной площадки донеслись каблучки — соседка Люда поднималась к себе. Звонок в дверь — короткий, привычный. Антонина не встала.
Каблучки постояли. Звонок повторился. Потом затих. Дверь соседки хлопнула.
***
В понедельник Антонина поехала к управляющему ярмаркой. Пётр Леонидович был у неё в записной книжке с первого года торговли. Семь лет здоровались за руку.
— Антонина Васильевна, — он смотрел в свои бумаги. — Поймите правильно. У меня ярмарка. Жалоба — публичная. Ролик уже на нашей странице во «ВКонтакте», восемьсот просмотров за выходные. Я не могу.
— Пётр Леонидович, у меня семь лет ни одной претензии. У меня ИП, декларация, всё честно.
— Я знаю. Я лично вас знаю. — он поднял глаза наконец. — Но мне сверху сказали — снять. До разбирательства. Когда уляжется — приходите. Обязательно приходите.
Слова «когда уляжется» прозвучали как приговор — без срока, без надежды.
В тот же вечер Антонина зашла на страницу городского паблика «Наш город». Ролик висел в верхней ленте: сорок секунд, видно её прилавок, виден её платок, слышен голос Жанны. Под роликом — двести шестьдесят комментариев. «Бабушек на пенсии — на пенсию, пусть не лезут». «Сертификации нет — нечего и торговать». «Ребёнка жалко».
Антонина написала аккуратный ответ — без эмоций. Что варит семь лет. Что состав на каждом куске. Что есть действующая декларация соответствия. Что готова показать любой документ. Через сорок минут ответ исчез: модератор удалил.
В среду Антонина встретила у подъезда знакомую мастерицу с керамического ряда — у той рядом с её прилавком всегда стояла глиняная посуда, и хотела поболтать.
— Антонина Васильевна, я позвоню вам, ладно? — мастерица заторопилась. — Сейчас совсем некогда.
Не перезвонила.
***
В четверг Антонина перебирала на столе сушёные травы — лаванду, ромашку, мяту. Разрезала ножом стебельки, ссыпала в полотняные мешочки. Работа руками отвлекала от мыслей.
Соседка Люда забежала за солью.
— У тебя соль каменная или мелкая? Мне для огурцов малосольных.
— Каменная. На подоконнике, в банке.
Люда взяла банку, отсыпала в свою.
— Тоня, ты выйди вечером, посидим во дворе. Чего ты заперлась?
— Я не заперлась.
— Заперлась. — Люда стояла у двери. — Слушай, ты ж Молотовых знаешь, с третьего? Оля, бухгалтер. Муж у неё в гараже работает. У них дочка — Маша, три года.
— Я её во дворе видела.
— Так у Маши с зимы — лицо в пятнах. Чешется, не спит. По врачам бегают, сменили три крема. Аллерголог говорит — бытовая химия. А они уже всё переменили: порошок гипоаллергенный, шампунь детский, средство для посуды экологическое. Не понимают, где собака зарыта.
Антонина встала, отошла к стеллажу. Взяла два бруска: лавандовое и шёлковое с овсом — оба без отдушек, на отварах травы. Положила в полотняный мешочек.
— Передай. Состав на бирке — пусть посмотрит. Без отдушек, на отварах.
Люда хмыкнула.
— Антонина, у тебя сейчас, прямо скажем, не лучшее время. А ты раздаёшь.
— Передай.
— А если не поможет?
— Если не поможет — выкинет. Если поможет — тоже мне ничего не скажет. Я просто хочу помочь.
Люда сунула мешочек в карман куртки.
— Чудная ты, Тоня.
Дверь хлопнула.
В углу комнаты так и стояли четыре коробки с пятьюдесятью брусками. Через четыре недели мыло потеряет товарный вид: натуральное, если не уходит вовремя, сохнет, бирки выцветают.
Антонина прошлась мимо коробок, не открыла ни одну.
Медный таз так и стоял за ведром.
***
В пятницу Антонина пошла в «Эко-шик». Она не была там ни разу. Проходила мимо много раз. В этот зашла.
Жанны в магазине не было. У кассы стояла продавщица лет двадцати трёх. Антонина прошла вдоль витрин. Бруски в стеклянных кубах, под каждым — крафтовый паспорт изделия с подписью от руки. «Лавандовое французское, артизанальная работа». «Овсяное, Алтай». «Медовое с прополисом, ручная работа, Прованс».
Антонина взяла лавандовое — кубик в коробочке, сто граммов. Тысяча двести.
— Девушка, мне чек и, пожалуйста, паспорт изделия с составом.
Дома Антонина положила брусок на свой рабочий стол — рядом с пятьюдесятью своими. Достала старую химичкину привычку: провела ладонью над поверхностью, потом понюхала.
Лаванда — чувствовалась. Но за ней — острая, химическая, с холодком — отдушка. Парфюмерная, не эфирная. Эфирное масло пахнет иначе: у него глубина, основа, а в конце — лёгкая травянистая горчинка. А эта — плоская, ровная, держится только в верхах.
Антонина отрезала тонкий ломтик. Положила в столовую ложку, нагрела над газовой конфоркой. Когда тает натуральное мыло — пахнет травой и маслом. Синтетика при нагреве пахнет иначе: резко, с кислинкой, с пластмассовой нотой.
Эта пахла иначе.
Антонина отставила ложку, сполоснула под краном, вытерла. И долго сидела за столом, записывая в тетрадку. Что нужно купить: лакмусовые полоски, набор для определения щёлочности, в магазине химреактивов. Она училась этому тридцать лет. Образец мыла из «Эко-шика» она спрятала в шкаф — для проверки, если когда-нибудь понадобится. Сама жалобу писать не станет. Не её методы.
***
В понедельник позвонил незнакомый номер. Антонина не любила незнакомые, но в этот раз ответила.
— Алло, это Антонина Васильевна?
— Да.
— Меня зовут Ольга Молотова. С вашей соседкой Людой мы во дворе знаемся. Она мне передавала ваше мыло.
— Слушаю вас.
— У меня дочка. Три года. Маша. — Ольга сделала паузу. — У неё пятна по лицу и рукам с зимы. Мы перепробовали всё. Аллерголог нас гоняет с одного крема на другой.
— Люда говорила.
— Я мыло начала ей применять. С четверга. Сегодня — пятый день. У неё, знаете… — Ольга снова сделала паузу. — Пятна почти сошли, щёки розовые, не чешется. Я даже сначала не поверила. Я её при свете в окно вынесла, посмотрела — чистое.
Антонина молчала.
— Я бы хотела купить ещё. Сколько у вас лавандовое?
— Триста рублей.
— Я возьму пять.
— Возьмите три, и ещё два овсяных. Положу с запасом.
— Когда я могу подойти?
— Завтра вечером. Восьмой этаж, квартира сорок один.
— Я приду в семь.
Антонина положила трубку. Внутри что-то расцвело. Приятное чувство, которому она не подыскала слова.
Открыла одну из четырёх коробок. Достала пять брусков. Перевязала каждый джутом, надписала на бирке состав, положила в полотняный мешочек.
***
Во вторник утром Антонина зашла в паблик «Наш город». На главной висел новый пост от «Эко-шика».
«ВНИМАНИЕ, МАМЫ! Кустарная продавщица с ярмарки (ФИО известно) распространяет мыло с истёкшим сроком годности. Поступило обращение от обеспокоенных родителей. Прикладываем фото — на куске мыла, купленном на прошлой неделе, ВИДНА ПЛЕСЕНЬ. Будьте осторожны.»
К посту были прикреплены два снимка. На первом — кусок мыла с зеленоватыми пятнами по краю. На втором — крупно, ещё нагляднее.
Антонина не сразу узнала. Потом узнала. Это её лавандовое — но снято так, что бирка не видна, а пятно, скорее всего, добавлено фоторедактором поверх. Цвет лаванды у неё — серо-голубой. Цвет на снимке — другой.
Под постом — больше сотни комментариев за час. «Спасибо, что предупредили». «Я тоже там брала, выкинула». «Бабкам — на пенсию, не пускать к торговле».
В обед позвонил Пётр Леонидович.
— Антонина Васильевна, я понимаю, вы скажете — клевета. Но мне сверху ещё письмо пришло. От покупательницы — той самой. Просит проверить ваш товар. Мы вынуждены передать в Роспотребнадзор. Это уже не отстранение на месяц. Это серьёзно.
— Пётр Леонидович, фото в посте — подделка. У меня всё законно, можете хоть сейчас проверять.
— Может быть. Может быть. Но пока разбираются — вы у нас не торгуете. Честно говоря, в этом сезоне даже не рассчитывайте.
Антонина положила трубку. Открыла тетрадку, в которой со среды записывала. Перевернула страницу, закрыла. И всё.
В семь вечера пришла Ольга. В руках — пакет и деньги. Антонина отдала пять брусков, взяла полторы тысячи. Ольга задержалась в дверях.
— Антонина Васильевна, я в паблике прочитала. Про вас. Сегодняшнее. Я знаю, что это не так. У меня у ребёнка чистое лицо благодаря вам.
— Это хорошо.
— Антонина Васильевна, у вас же есть все документы. Почему вы их не покажете?
— Покажу, когда придут проверять. А сейчас — не буду опускаться до её уровня. Пусть люди сами выбирают.
— Я хочу написать.
Антонина посмотрела на неё. Ольга была худенькая, в очках, без макияжа, вышла как была — в халате под курткой. Видно, что бухгалтер: точный, спокойный взгляд, привычка к выверкам.
— Пишите, если хотите, — Антонина ответила. — Только я просить не буду. Я с этим делом семь лет. А со щёлочью — тридцать. У меня каждый брусок — три страницы записей в журнале. У меня лаванда на даче — я её сама сажаю, сама собираю, сама сушу. Кому интересно — спрашивает. Кому не интересно — тот в сорок секунд ролика верит. Я до этих людей ничем не достучусь. Поэтому пишите. Только не для меня. Для своих, для матерей. Чтобы знали, на что смотреть на упаковке.
Ольга кивнула. Дверь закрылась.
***
То, чего Антонина не делала и не умела делать, сделала Ольга — потому что у неё была профессия и был свой ребёнок.
В среду утром Ольга забрала остатки купленного у Жанны мыла. Она ещё в феврале купила там два куска, и второй так и лежал нетронутым — успела применить только первый, а после первого начались пятна. Сложила в пакет. Поехала в районный центр гигиены и эпидемиологии.
В центре её знали. Ольга вела бухгалтерию у частного стоматолога, который снимал кабинет в соседнем здании. С заведующей лабораторией Дарьей Робертовной они виделись чуть не каждый месяц — стоматологу подписывали санитарные документы.
— Дарья Робертовна, помогите. У меня два куска. Сертифицированные, в магазине куплены. Один — после которого ребёнок начал чесаться. Хочу знать, что в составе.
— Оль, у нас не та аккредитация для частных запросов.
— Это не запрос. Это просьба. Гляньте по упрощённой схеме — что там вообще есть. Я заплачу.
— Деньги не нужны. Оставь — посмотрю.
Через два дня Дарья Робертовна позвонила.
— Оль, — сказала она, — состав, который заявлен на упаковке — лаванда, оливковое, кокос, эфирное масло — это, мягко говоря, художественный вымысел. Основа — самая дешёвая, на пальмовом масле и животном жире, с лаурилсульфатом. И главное — синтетическая отдушка. Дешёвая, китайская, маркировка «парфюм» по европейским нормам, у нас — просто «ароматизатор». Это первая причина детских аллергий. У нас в лаборатории таких случаев — пятьсот в год.
— А «100% натурально» на коробке?
— А это уже не ко мне.
— Спасибо, Дарья Робертовна.
— Только официальную бумагу я тебе не выдам — ты её не заказывала по форме.
В тот же вечер Ольга села за компьютер. Открыла Word. Написала пост.
Заголовок: «Мама из нашего города: о „натуральном“ мыле из „Эко-шика“, о травле честного мастера и о том, как я три месяца искала аллерген у трёхлетней дочери».
Текст был спокойный, на четыре экрана. Без эмоций. Бухгалтерский. С датами:
«12 февраля купила первый кусок в „Эко-шике“. 27 февраля — первые пятна. 1 марта — приём аллерголога. До конца апреля — четыре крема, два курса антигистаминных. 2 мая — публичное обвинение Антонины Васильевны на ярмарке (видео в нашем городском паблике). 7 мая — мне знакомая передаёт два куска мыла Антонины Васильевны. 13 мая — у ребёнка впервые чистое лицо за три месяца. 15 мая — я отношу в лабораторию два куска „Эко-шика“. 17 мая — устное заключение из лаборатории: дешёвая основа, синтетическая отдушка, ничего из заявленного состава не подтверждается. Сегодня мне пишет хозяйка магазина „Эко-шик“ в личку — предлагает деньги, чтобы я удалила пост. У меня уже сделан скриншот её предложения.»
К посту Ольга приложила два снимка Маши: до — с воспалёнными щеками — и после: чистое лицо, ребёнок смеётся в объектив.
Опубликовала в трёх пабликах: «Наш город» (сорок тысяч подписчиков), «Мамы города» (двадцать тысяч), «Чёрный список — наш город» (пятнадцать тысяч).
К утру понедельника пост набрал около восьми тысяч прочтений.
***
В понедельник Антонине позвонил Пётр Леонидович. Голос у него был другой.
— Антонина Васильевна, я… Антонина Васильевна, вы видели? В паблике?
— Видела.
— Я… я перед вами лично извиняюсь. Я понимаю, как это выглядит. Но сейчас слушайте — приходите. В субботу. Мы вам ставим лучшее место. У главного входа. Я лично прослежу.
— У меня товара сорок с лишним брусков. Старый.
— Антонина Васильевна, у вас в субботу ничего не останется.
В субботу двадцать третьего мая Антонина приехала к семи утра. Помощник Петра Леонидовича провёл её к самому входу. Прилавок свободный, помогли разложить. Шёлковое с овсом, лавандовое, дегтярное, медовое — все бруски легли на белое полотно.
Очередь собралась к девяти. К обеду прилавок был пуст.
Знакомая бабушка-покупательница пришла одной из первых, взяла три бруска. Шура с автостанции — с подругой, взяли четыре на двоих. Молодая пара со слинговым младенцем — три детских. Пришли две мамы из паблика — каждая по три бруска. Татьяна-учительница пришла с тремя коллегами — взяли по два-три бруска каждая.
В одиннадцать у прилавка остановилась мать, которую Жанна тогда привела. Без коляски, без ребёнка — пришла одна. Стояла и не подходила. Антонина сама её подозвала.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — женщина ответила тихо. — Я… Я вам тогда хотела сказать. Что она меня, по сути, привела. Я ей пыталась объяснить — у меня ребёнок чешется, а она сказала: давайте сходим к одной бабке, она кустарщица, я её поставлю на место. Я растерялась, подумала вы производитель сначала. Я тогда ничего не поняла, почему она вообще меня к вам привела. Всё произошло так быстро. Я не знала, что вот так… Я после хотела зайти извиниться, но не решалась.
— Возьмите два детских, — Антонина ответила. — Бесплатно. Только напишите потом — помогло или нет.
Мать взяла. Сжала в руке.
***
В начале следующей недели в «Эко-шик» приехала проверка из Роспотребнадзора — по тому самому посту Ольги. Изъяли образцы, запросили документы. Сертификаты у Жанны действительно были. Но не на «Прованс — Урал». Они подтверждали только дешёвую мыльную основу — такую же, как в любой палатке с дискаунтом. Плюс синтетическую отдушку «парфюм» из Китая, купленную через посредника.
Одновременно проверили и Антонину Васильевну — по анонимной жалобе. Нарушений не нашли. Декларация соответствия действовала, пробы — в норме.
К концу мая магазин «Эко-шик» был закрыт. На двери — бумажка от собственника помещения: «Сдаётся, торговая площадь, по всем вопросам — телефон». На стекле ещё держался стикер «100% эко» — никто его не отдирал.
Жанну Эдуардовну в городе больше не видели. Кто-то говорил — уехала к сестре в другую область. Куда именно — не уточняли.
***
В июне помещение все еще сдавалось. Антонина долго ходила вокруг, смотрела на пустую витрину. Потом позвонила по номеру с бумажки «Сдаётся». Собственник оказался мужиком из соседнего дома — обрадовался, что нашелся заинтересованный. Договорились быстро: тридцать квадратов, аренда на год с правом пролонгации.
«Вот и возмездие», — сказала дочь, когда приехала помогать обустраиваться. Антонина не ответила, но усмехнулась. Зять сам сбил деревянные стеллажи.
Организовали мастерскую: побелили стены, поставили электрическую плиту, над ней — вытяжку. Перевезли все необходимое для производства из квартиры. Вместо прежних бамбуковых подставок — простые полки из сосны. Лаванду с дачи — пучки в марлевых мешочках — развесили под потолком. Над входом повесили вывеску. Не «Лаванда» — у Жанны было что-то с лавандой в названии. Не «100% эко». Просто — «Мыловарня с душой». Под буквами — три засушенных стебля лаванды из её сада.
В первый день работы пришла Ольга Молотова. С Машей за руку. Маша была в синей куртке, лицо чистое, смеялась, тянула мать за рукав к стеллажам.
— Антонина Васильевна, мы вам торт принесли.
— Заходите. Вы — первый посетитель. Это, знаете, как первая монета на удачу.
Маша обошла мыловарню. Понюхала каждый брусок на нижней полке — нижняя полка была с неё ростом.
— А это какое? — спросила про лавандовое.
— Лавандовое. Она у меня на даче растёт.
— А можно мне такое?
— Можно, Машенька.
Ольга расплатилась. Маша положила брусок в карман своей куртки — пусть лежит, пусть пахнет. Они ушли.
Антонина прошла за ними до двери, потом вернулась к рабочему столу. Зашёл следующий покупатель — мужчина лет сорока, с экземой на руках. Спросил дегтярное. Антонина взяла из деревянной формы свежий брусок, обтёрла, упаковала. Мужчина расплатился, поблагодарил и ушёл.
В углу мыловарни на полке стоял медный таз — отчищенный, с новой рукояткой — спасибо зятю, приделал. На дне таза — то же тёмное пятно от пригорания, давнее. Антонина это пятно никогда не пыталась отмыть. Она поставила на плиту воду для следующей варки. Подвинула пучок лаванды ближе. Из распахнутой двери донёсся детский смех — кто-то играл на улице. Возможно, Маша.
***
Конец.
Дорогие друзья, если вам нравятся мои рассказы, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал!
Также рекомендую прочитать: