— Мам, ты, может, успокоишься уже со своими картинками? — Оля стояла в дверях с тарелкой оливье в руках и смотрела на стол, где у Нины Ильиничны был разложен ватман. — Гости через час придут, а у тебя тут детский сад.
Нина не подняла головы. Она как раз приклеивала вырезанную из старого журнала фотографию деревянного крыльца — крыльцо было увито виноградом, рядом стоял глиняный горшок с алоэ. Картинка ложилась ровно, в правый нижний угол. Туда, где у Нины было «своё место», где она хотела поставить плетёное кресло.
— Я уберу. Я только домик доклею.
— Какой домик, мама?
— Вот этот. Видишь, у реки.
Оля поставила тарелку на край подоконника, подошла, наклонилась.
— Это что вообще такое?
— Карта желаний.
Оля выпрямилась.
— Что?
— Карта. Желаний, — повторила Нина и потянулась за клеем-карандашом. — Мне Эмма Львовна рассказала. Берёшь ватман, вырезаешь из журналов то, чего хочешь, и клеишь. Это называется визуализация. Так и сбывается.
— Господи, мам…
— А что? Что плохого?
— То, что тебе шестьдесят два года, а ты вырезаешь из «Лизы» картинки, как будто тебе двенадцать.
Нина наконец подняла глаза. Дочь смотрела сверху — с тем выражением, которое появилось у неё года три как. С тех пор, как Оля стала старшим менеджером и купила машину в кредит.
— Оль, ты же знаешь, я после санатория. Мне врач сказал — найти себе занятие, не сидеть на одних таблетках.
— Я тебе говорила: запишись на йогу. На скандинавскую ходьбу. На вышивку, в конце концов. А ты — вот это.
— Это и есть занятие.
— Прости, но это ерунда, мам.
Оля забрала тарелку и вышла. Нина проводила её взглядом, потом снова склонилась над ватманом. На картинке у реки светило солнце. Окна в домике были маленькие, в наличниках. На крыше — труба, из трубы — дымок. Нина приложила картинку и прижала, чтобы клей схватился. Подержала. Отпустила.
Получилось как надо.
***
К семи часам собрались гости — все свои, два раза в год. Кирилл, зять, приехал на новой машине, поставил у подъезда — Нина видела сверху. Племянница с мужем, их сын с женой, оба молодые, оба смеются громко. Эмма Львовна с верхнего этажа, та самая, что рассказала Нине про карту. Внук Мишка — ему девять, он сидел с планшетом в углу и не отрывался.
Стол был накрыт, как Нина любила: селёдка под шубой, винегрет, заливное из языка, оливье, домашние соленья, графин с морсом, в духовке — горячее. Карту Нина свернула и убрала на сервант.
Выпили за встречу, потом за хозяйку. Потом Кирилл откинулся на стуле и сказал:
— Нина Ильинишна, а что это у вас там на серванте за бумажный рулон? Ватман?
— Не обращай внимания, — быстро сказала Оля.
— Нет, ну интересно же.
— Мама у нас увлеклась, — Оля поджала губы и посмотрела на мать. — Карта желаний.
Эмма Львовна оживилась.
— А, это я ей подсказала! Я по программе у Аллочки, той, что в Доме культуры курсы ведёт. У меня вот через такую карту дочка замуж вышла. Я серьёзно говорю.
— Через карту? — переспросил Кирилл.
— Через карту, через карту. Я картинку приклеила — церковь, фата, букет. И через полгода — пожалуйста.
Кирилл хмыкнул в стакан.
— То есть теперь у нас в роду колдуньи завелись.
Племянница Нины засмеялась первой. Её сын — следом. Эмма Львовна нахмурилась.
— Кирюш, ну что ты? Какие колдуньи.
— Ну как же. Картинки наклеила — желание исполнилось. Это, по-моему, прямое определение.
— Кир, перестань, — сказала Оля, но в голосе у неё был не запрет, а пощёлкивание. Она тоже улыбалась.
— Нет, я серьёзно. Нина Ильинишна, а покажите. Очень интересно, чего вы там нажелали.
Нина сидела с края стола. Она держала вилку и смотрела на Кирилла. Внутри что-то медленно опускалось вниз.
— Не сегодня, Кирилл.
— Ну ма-а-ам, — протянула Оля. — Покажи, чего ты. Кирюша же не со зла.
— Я не со зла, Нина Ильинишна, честное слово. Просто любопытно. Мужской ум, рациональный, хочется посмотреть.
И тогда Эмма Львовна, которая, видимо, решила, что сейчас она всех помирит, встала, обошла стол и взяла свёрнутый ватман с серванта.
— Нин, ну покажи! Чего ты в самом деле?
Нина не успела сказать ничего.
Эмма Львовна развернула рулон прямо над столом, между блюдами, и придержала его за два угла, чтобы все видели. Картинки смотрели на гостей: домик у реки в нижнем углу, цветущий сад вокруг него, в центре — большая фотография длинного стола, за которым сидела семья, человек двенадцать, все смеются. В левом верхнем углу — собака, рыжая дворняжка, морда добрая. И ещё разные мелочи: чайник на дровяной плите, окно с белой занавеской, корзина с помидорами.
— Ого, — сказал Кирилл и присвистнул. — Серьёзный подход.
— А чего «ого»? — спросила Оля.
— Ну. Двенадцать человек за столом. Это, видимо, надо ещё двух дочерей родить и пяток внуков прицепом.
— Кирилл, — сказала Нина.
— А что? Я ж не обзываюсь. Я говорю — масштабно. Мам, — он повернулся к Нине, — а домик где должен возникнуть? В Подмосковье? В Сочи?
— Кирилл, прекрати.
— Нет, ну а как карта работает? Просто из воздуха материализуется? Или, может, надо ещё какой-то ритуал? Свечку зажечь? Под подушку что-нибудь положить?
Племянница Нины фыркнула в салфетку.
— Кирилл, ты как маленький, — пробормотала она с интонацией, в которой ясно слышалось: продолжай.
— Я просто хочу понять методику. Мне как инженеру важна методика.
— Ты не инженер, — сказала Нина тихо. — Ты в отделе закупок.
За столом стало тихо.
Эмма Львовна неловко начала сворачивать ватман, но Кирилл уже разошёлся.
— Ну хорошо, я в закупках. А в закупках я, Нина Ильинишна, потому что я работаю. По восемь часов в день. А не картинки в журналах вырезаю.
— Кир, — сказала Оля. Уже без улыбки.
— А чего «Кир»? Я говорю как есть. Маме делать нечего — это понятно, пенсия, время свободное. Но вот это вот — это же стыдно показывать. Это бабкины суеверия. Мам, вам бы серьёзным заняться. Огородом. Внуком. Я ж не против.
Мишка в углу поднял голову от планшета, посмотрел на отца — на Кирилла — и опять опустил голову.
— А правда, мам, — сказала Оля и стала собирать тарелки. — Кирилл, может, грубовато, но по сути прав. Ты бы лучше делом каким занялась. У Эммы Львовны вон фиалки — иди к ней на подоконнике повозись. Или хоть варенье свари, у нас банок мало в этом году.
Нина молчала. Эмма Львовна свернула ватман и тихо положила его обратно на сервант.
— Ладно, — сказала Нина. — Давайте чай.
***
Гости ушли в одиннадцатом часу. Оля с Кириллом увезли Мишку, поцеловали мать в щёку у двери. Кирилл сказал:
— Нина Ильинишна, ну вы не обижайтесь. Я ж по-доброму. У меня вон тоже мама — у неё знаете что? Лотерейные билеты. Каждую неделю — двадцать билетов. Это вот того же поля ягода. У женщин в этом возрасте у всех такое.
— Спокойной ночи, Кирилл. Маме привет передавайте.
Дверь закрылась.
Нина постояла в прихожей. Послушала, как лифт уехал вниз. Потом вернулась в комнату.
На столе оставалась посуда. Нина собрала тарелки, отнесла в раковину. Вернулась, убрала скатерть, протерла стол.
Подошла к серванту. Взяла ватман.
Развернула.
Домик. Сад. Длинный стол. Рыжая дворняжка.
Нина смотрела долго. Потом свернула ватман в трубку, перетянула резинкой от старой бигуди, открыла дверцу шкафа в коридоре, ту, где лежали пакеты и зимние сапоги. Засунула ватман за коробку с ёлочными игрушками.
Закрыла шкаф.
Вернулась на кухню, села на табурет и сидела минут пять. Потом достала телефон и позвонила Эмме Львовне.
— Эмма, — сказала, когда та сняла трубку. — Прости. Я знаю, ты тоже хотела как лучше. Спокойной ночи.
И положила трубку, не дожидаясь ответа.
***
В понедельник Нина пошла в поликлинику — у неё был назначен приём к кардиологу, давление в санатории не до конца поправили. Сидела в очереди, читала с телефона рассказы на Дзен. Зашла в кабинет, сдала анализы, договорилась о повторе через полгода.
По дороге домой зашла в «Магнит», купила молока, хлеба и три пачки геркулеса. Постояла у витрины с журналами. «Лиза», «Моя семья», «Сваты». Не взяла ни одного. Развернулась и пошла к кассе.
Дома выложила покупки, вымыла руки, разогрела вчерашний суп.
И так пошёл понедельник. И вторник. И среда. Карту Нина за полгода ни разу не доставала. Ватман лежал в шкафу, и Нина к этой дверце старалась не подходить — открывала только когда нужны были сапоги.
В мае Оля позвонила, спросила, не съездит ли Нина с Мишкой на дачу к свекрови. Нина согласилась. На даче пробыла неделю, поливала клубнику, варила Мишке кашу, читала ему вслух книгу «Сара» Эстер Хикс. Мишка слушал внимательно, ни разу не перебил.
В июне Нина вернулась в город. Оля заехала, привезла гостинцы — швейцарский шоколад и сыр. Спросила:
— Мам, у тебя как настроение?
— Нормально.
— Ты не сердишься на нас за тот ужин?
— Не сержусь.
— Кирюша же не со зла.
— Я знаю.
Оля посидела ещё минут десять, выпила чай и уехала. Нина проводила её до двери.
Про карту не сказали ни слова. Ни Оля, ни Нина.
***
В конце августа Нина простудилась — попала под дождь у автобусной остановки. Неделю лежала с температурой, Эмма Львовна носила ей суп, Оля — аптечные пакеты. На седьмой день Нина встала, подошла к подоконнику, посмотрела во двор. Дворник подметал первую листву.
— Ничего, — сказала она вслух. — Ничего.
И сама не поняла, что значит это «ничего» — то ли что прошло, то ли что не прошло.
В ноябре выпал первый снег. Нина связала Мишке шарф. В декабре с Олей и Кириллом съездили в торговый центр за подарками. Кирилл купил ей в «Эльдорадо» новую электрическую грелку и был очень доволен — сказал, что выбирал полчаса. Нина поблагодарила. Карта всё еще лежала в шкафу там, где Нина её оставила.
С того ужина прошёл год и два месяца.
***
В январе, четырнадцатого числа, в среду, в половине одиннадцатого утра у Нины зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но, судя по цифрам, городской из другого региона.
Нина приняла вызов.
— Слушаю. Да, это я. Да, удобно. Да, знаю такую. Сестра моя троюродная по материнской линии.
Она замолчала, потом — после паузы — тихо спросила:
— Что?
И долго слушала, не произнося ни слова. Наконец сказала:
— Хорошо, я поняла.
Нина опустила телефон. Посидела на табурете в прихожей. Из кухни сквозь приоткрытую дверь было видно, как пошёл снег — мелкий, ровный, как будто его сеяли.
Нина встала, подошла к шкафу в коридоре, к тому самому, открыла дверцу. За коробкой с ёлочными игрушками лежал свёрнутый ватман, перетянутый резинкой от бигуди. Нина его не доставала больше года.
Она вытащила свёрток, прошла в комнату, положила его на стол и сняла резинку.
Развернула.
Нина стояла над ватманом и долго смотрела. Очень долго. Потом провела пальцем по картинке с крыльцом, увитым виноградом.
Подошла к телефону. Набрала Эмму Львовну.
— Эмма, — сказала. — Можешь спуститься? Мне надо с тобой поговорить.
— Что-то случилось?
— Случилось. Я пока сама не понимаю что. Приходи.
И положила трубку.
Конец первой части.
***
Дорогие друзья! Продолжение здесь
Также рекомендую прочитать: