«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 56
Нож в руке Марфы замер. Она постаралась сохранить безразличный вид, однако сердце забилось быстрее, и в груди стало тесно.
– Откуда ты про то знаешь? – спросила она, не глядя на Гришку.
Лишь теперь конюх понял, что проговорился. Он неловко поёрзал на лавке, поморщился от боли в спине и бросил на Марфу тревожный взгляд.
– Да так... знаю, – пробормотал он, отводя глаза.
– Нет уж, раз начал, договаривай, – настаивала Марфа, поворачиваясь к нему всем телом. – Нечего на полуслове бросать.
Гришка ещё некоторое время колебался, потирал затылок, но затем махнул рукой.
– Сам слышал, как он хвастался. Под хмельком был, приезжал сюда, в Покровское. Ну, мы с ним посидели немного, медовухи выпили. Зацепились языками. Я ему сказал: мол, Анна-то наша сбежала с отцом из имения. Пахом хитро улыбнулся и говорил: «Знаю, я сам ей предлагал. И помогал даже», – и дальше рассказал, как на всякий случай кандалы подпилил. Правда, это не пригодилось потом, – конюх вдруг нахмурился, замолчал и добавил: – Только ты никому этого не говори, Марфа. Если барин узнает, Пахому несдобровать. А мне и так досталось. Боюсь, запорют до смерти.
Горничная тотчас смягчила выражение лица, и даже слегка улыбнулась.
– Господи, Гришенька, да кому мне рассказывать? – сказала она, пожимая плечами. – Не беспокойся. Я язык за зубами держать умею. Не маленькая.
Успокоенный её ответом, Гришка конюх квас, встал, поморщился и вскоре ушёл, шаркая валенками по скрипучему полу. Марфа ещё долго сидела за столом, машинально очищая картофель и почти не замечая своей работы. Нож двигался в её руках, но мысли были далеко. Она думала о Пахоме, об Анне, о Гришке и о том, какую выгоду можно извлечь из услышанного.
Новость, которую только узнала, не выходила у неё из головы. Перед её глазами снова и снова возникал образ Льва Константиновича – человека, чьего расположения она безуспешно добивалась, узнав о том, кем он ей приходится. Однако кровь сама по себе ничего не значила. Для окружающих Марфа оставалась дворовой девкой, выросшей среди прислуги, для самого князя Барятинского – существом почти незаметным, одной из многих фигур, ежедневно мелькающих у него перед глазами, не вызывая ни интереса, ни участия.
И всё же в глубине души Марфа не оставляла надежды, что однажды это изменится. Ей казалось, что стоит только доказать преданность, полезность и верность дому Барятинских, как князь наконец посмотрит на неё иначе. Быть может, позволит жить не в сырой, тесной людской, а выделит отдельную комнату, посадит за свой стол; станет разговаривать с ней не как с прислугой, а как с родственницей… Одного только Марфа не знала: сам Лев Константинович осведомлён ли, что у него здесь среди холопок живёт единокровная сестра?
Чем дольше горничная размышляла, тем сильнее ей казалось, что судьба сама посылает ей возможность заслужить его благосклонность. Пахом помог бежать крепостной девке, осмелившейся перечить князю, которая отказала ему, а теперь позорит барина перед всем светом. Если Лев Константинович узнает, кто ещё содействовал беглянке, наверняка захочет наказать виновного. А тот, кто откроет правду, получит его благодарность.
«Ну я же совсем недавно сама хотела ей помочь», – подумала Марфа. Она привстала было, чтобы отправиться к барину, но тут же села и задумалась. «И как же мне теперь быть? То я её ненавижу, потом помогаю. А теперь как? Господи, как же я запуталась…» Посидев несколько минут, горничная вдруг решительно встала. «Кто она такая для меня, эта Анна? Сбоку припёку. А Лев Константинович – мой брат. Родная кровь, как ни крути», – она вытерла руки о передник, поправила волосы и направилась к кабинету князя.
Лев Константинович находился у себя. Он сидел за письменным столом, заваленным бумагами, счетами и письмами, и, медленно попыхивая трубкой, просматривал какие-то документы при свете двух свечей. Когда дверь после робкого стука отворилась и на пороге появилась Марфа, он поднял голову и нахмурился, явно недовольный неожиданным визитом.
– Что тебе? – спросил он, выпуская клуб дыма в потолок.
Марфа низко поклонилась.
– Ваше сиятельство, – сказала она, и голос её звучал подобострастно, – я пришла сообщить кое-что важное. О том, что касается побега Анны.
При этих словах князь отложил бумаги и придвинулся ближе к столу.
– Говори, – сказал он, весь обратившись в слух.
Горничная рассказала всё, что услышала от Гришки, о том, как мельник Пахом предлагал Анне бежать. Она поначалу отказалась, испугавшись. Но потом он даже подпилил ей кандалы, решив, что надо её буквально заставить убраться подальше из Покровского. Этому помешал приезд управляющего. Тот забрал Анну и отправил её работать в поле. А если бы не так, то девка бы наверняка сбежала.
Не прибавляя ничего от себя, но и не скрывая подробностей, Марфа выложила всё, как было, стараясь, чтобы каждое слово звучало убедительно. По мере её рассказа лицо Льва Константиновича становилось всё холоднее, а взгляд тяжелел. Когда же горничная закончила, в кабинете на несколько секунда стало слишком тихо.
– Значит, Пахом, – медленно произнёс князь, постукивая пальцами по столешнице. – Старый мельник из Сосновки... Тот самый, у которого она жила. Тоже Иудой оказался. Как же много их теперь тут развелось! Всё, батюшка мой. Покровитель нищих и убогих крестьян, – он усмехнулся, и от этого Марфе стало не по себе – слишком много в лице барина чего-то холодного, злого, предвещающего беду.
– Что ж, – сказал он, – ты правильно сделала, что пришла ко мне.
Этих слов оказалось достаточно, чтобы её сердце радостно сжалось. Она выпрямилась, чувствуя, как по телу разливается теплое, довольное чувство.
– Благодарю, ваше сиятельство, – сказала Марфа.
– Ступай, – сухо продолжил Лев Константинович. – Об остальном я позабочусь сам.
Покидая кабинет, Марфа чувствовала почти торжество. Ей казалось, что впервые с момента, как узнала о своём родстве с барином, действительно сделала для него нечто важное, такое, что заставит его обратить на неё внимание. Она ещё не знала, какую цену придётся заплатить за эту надежду, и потому уходила с лёгкой душой, искренне веря, что поступила правильно.
Лев Константинович не стал медлить ни единой минуты после того, как Марфа покинула его кабинет, ибо гнев, кипевший в нём все последние дни, требовал немедленного выхода, а предательство Пахома, который осмелился помогать его беглой крепостной, казалось ему той самой искрой, от которой должно было разгореться пламя показательного наказания, способного устрашить всех остальных.
Он откинулся на спинку кресла, затянулся трубкой, выпустил густое облако табачного дыма, которое медленно поплыло под высокий потолок кабинета, и лишь после этого схватил серебряный колокольчик и позвонил. Когда явился лакей, князь Барятинский потребовал, чтобы к нему немедленно пришёл Терентий Степанович.
Управляющий явился через несколько минут. Он уже привык к частым вызовам в кабинет хозяина и поэтому старался далеко от особняка не удаляться. Даже подумывал о том, чтобы построить дом где-нибудь поблизости. Правда, особой надежды на то, что имение останется в прежних руках, уже не было. Терентий Степанович прекрасно помнил, сколько денег задолжал Барятинский. Отдать такое было почти невозможно.
– Слушай, – сказал князь, не глядя на управляющего, а скорее обращаясь к своему отражению в тёмном, заиндевевшем оконном стекле, за которым медленно кружились и падали на землю крупные снежинки. – Поезжай в Сосновку. Забери мельника Пахома и привези сюда, в усадьбу. В кандалах. Только проверь их сначала. Мне тут шепнули, будто они были им подпилены. Это он так пытался Анну освободить.
– Покорнейше прошу меня простить, ваше сиятельство, но мельника-то зачем сюда вести? – спросил Терентий Степаныч, хотя, разумеется, уже догадывался о том, какой ответ последует, но в глубине души надеялся, что князь ограничится лишь строгим внушением или, на худой конец, ссылкой в дальнюю деревню, а не чем-то более страшным.
– А затем, – Лев Константинович медленно повернулся и в упор посмотрел на управляющего, и в глазах его горел тот самый холодный, неумолимый огонь, который всегда появлялся у него в минуты гнева и который Терентий Степаныч научился распознавать ещё в первые недели своей службы молодому барину, – Затем, что он помогал девке. Кандалы подпилил, старый пёс. Думал, никто не узнает, не заметит. Теперь он ответит за свою дерзость и предательство.
– Как прикажете, барин, – ответил Терентий Степаныч, низко кланяясь, чтобы скрыть выражение своего лица, потому что он не хотел, чтобы князь увидел в его глазах ту жалость к старому мельнику, которую он никак не мог подавить в себе. А ещё там был страх за самого себя. Чем дольше служил управляющий молодому князю, тем больше убеждался: если вдруг что не так, пощады от него не жди.
– Чтобы к утру был здесь, – добавил Лев Константинович, уже отвернувшись к окну и тем самым давая понять, что разговор окончен и никакие возражения не принимаются.
Терентий Степаныч поклонился ещё раз и вышел, тихо притворив за собой дверь. На дворе уже давно смеркалось, снег валил такими густыми хлопьями, что в двух шагах ничего не было видно, но управляющий не стал ждать утра, ибо знал, что за ослушание ему придётся ответить той же мерой, что и любому другому, кто посмеет перечить барской воле; он велел заложить сани, взял с собой двоих мужиков, самых надёжных и молчаливых, и отправился в Сосновку, всю дорогу размышляя о том, чем всё это кончится и не придётся ли ему самому потом отвечать за то, что он станет орудием княжеской мести: крестьяне-то всё видят и запоминают. Но ответа на эти вопросы у него не было, и он только крестился опасливо, стараясь не думать о том, что ждёт впереди.
Пахома привезли в Покровское к десяти часам следующего дня, когда солнце, низкое и бледное, едва поднялось над верхушками замёрзших берёз и лучи его, проходя сквозь облака, отбрасывали на снег синие, длинные тени. Старый мельник сидел в телеге, связанный по рукам и ногам грубой пеньковой верёвкой, с мешком на голове, и не сопротивлялся, потому что знал: бесполезно, а в его годы силы уже не те, чтобы бороться с молодыми и здоровыми мужиками, которые прибыли вместе с управляющим.
Когда его вытащили из саней, дворовые, кто был в тот час в усадьбе, высыпали из людской и замерли, глядя на него, и никто не проронил ни слова, только ветер гудел в голых ветвях да где-то на конюшне всхрапнула лошадь, будто и она чувствовала приближение беды.
– В амбар его, – приказал Терентий Степанович. – И приковать там к стойлу как следует, чтоб не сбежал.
Пахома отвели в пустой амбар, стоявший на отшибе, за конюшней, – тёмный, промёрзший сруб, где пахло гнилой соломой и мышами. Один из подручных управляющего заковал его в кандалы – тяжёлые, ржавые, с длинной цепью. Мельник не издал ни звука, только когда замок щёлкнул, закрываясь, он тяжело вздохнул и опустил голову, словно принимая то, что должно было случиться, как неизбежную расплату за своё доброе дело.
Марфа, стоявшая у окна людской, видела, как ведут Пахома, и не чувствовала ни жалости, ни сомнений, только гордость за то, что она помогла барину, и тихое, сладостное предвкушение того, как Лев Константинович наконец заметит её и, быть может, вознаградит так, как она того заслуживает.