Он был рыжим, как пламя, — и горел в бою так же ярко. Пирр, царь Эпира, потомок Ахилла по одной линии и троюродный брат Александра Македонского по другой, бредил славой. Он мечтал стать новым Александром Запада, и современники, глядя на его стремительные атаки и дерзость в бою, всерьёз полагали, что великий завоеватель возродился в этом огненном царе.
Однако рядом с ним был человек, который видел дальше полыхающих битв. Киней — ученик самого Демосфена, тонкий политик и философ, вошедший в круг доверенных советников Пирра около 291 года до нашей эры. Этот грек, впитавший с молоком матери красноречие афинской агоры, не раз пытался образумить своего повелителя. «Зачем тебе завоёвывать мир, — спрашивал он царя, — если после всех мыслимых побед ты будешь пировать и наслаждаться жизнью ровно так же, как сейчас, сидя в Эпире? Что нового даст тебе Рим, кроме лишних хлопот и могил для твоих солдат?» Пирр лишь улыбался в ответ — той снисходительной улыбкой человека, который слышит голос разума, но глух к нему. Его манила слава, а не покой; он хотел быть не просто царём, а легендой.
И легенда позвала его в поход. В 280 году до нашей эры Пирр переправился в Италию с двадцатью пятью тысячами воинов и двадцатью боевыми слонами — чтобы защитить греческие города от наступающей Римской республики. У Гераклеи римляне впервые увидели слонов и пришли в ужас: эти чудовища с хоботами, казалось, сошли с полотен ада, они сметали стройные легионы, как потоп сметает хижины. Пирр победил.
Но победа оказалась горькой. Римляне дрались как одержимые. Пирр лично сражался в первых рядах, едва не погиб от руки римского воина. Он выиграл битву, но потерял столько людей, что, глядя на поле, усеянное телами его лучших солдат, должен был понимать: это только начало. И тогда он решил попробовать то, чего не пробовал раньше, — дипломатию. Он отправил Кинея в Рим с умеренными и, как казалось, выгодными для обеих сторон предложениями мира.
Киней выполнил поручение с блеском. Согласно античному преданию, он стал первым греком, которому позволили выступить перед римским сенатом. Его мягкие, обтекаемые условия — никаких завоеваний, только гарантии для греческих городов — понравились отцам-сенаторам. Они уже почти склонились к согласию, и мир, который мог остановить кровавый вал, был близок как никогда. Но тут с места поднялся слепой старец Аппий Клавдий Цек — тот самый, что построил знаменитую Аппиеву дорогу. Его глаза давно не видели света, но голос гремел с такой силой, словно он различал саму душу Рима. «Не позорьтесь, римляне! — воскликнул он. — Не заключайте мира с этим царьком-авантюристом, пока его нога попирает нашу землю. Мы — владыки Италии, а не просители у эпирского выскочки!» Сенат дрогнул и отверг предложение. Киней вернулся ни с чем, и Пирр понял: войне не видно конца.
Через год, в 279 году до нашей эры, у городка Аускул (современный Асколи-Стриано) история повторилась. Два дня шёл бой. Римляне, придумавшие хитроумные повозки против слонов, дрались отчаянно. Эпирская армия сломила сопротивление римских легионов. Пирр снова победил.
Когда его поздравляли с триумфом, Пирр, глядя на поредевшие ряды своих ветеранов, на тела погибших друзей и лучших командиров, произнёс фразу, которая пережила его на двадцать три века. По свидетельству Плутарха, царь сказал: «Ещё одна такая победа — и я останусь без войска» — или, по другой версии, «Ещё одна такая победа над римлянами, и мы погибли».
В этом восклицании — вся горькая суть его положения. Пирр потерял огромную часть своей армии, почти всех друзей и главных командиров. В Италии неоткуда было брать пополнение. А римляне? Их потери были вдвое больше — около шести тысяч против трёх с половиной тысяч у Пирра. Но Рим, как из вечного источника, черпал новые легионы. Каждая римская кровь порождала десять новых мстителей; каждая эпирская смерть была невосполнимой утратой. Киней предупреждал его ещё до похода, а потом привёз отказ от сената — и оба раза Пирр не внял. Теперь он платил за это жизнями своих лучших воинов.
Пирр ушёл из Италии. Воевал в Сицилии, пытался покорить Карфаген, вернулся в Грецию, штурмовал Спарту, погиб в уличной схватке в Аргосе в 272 году до нашей эры — раздробленный черепицей, сброшенной с крыши старухой, если верить одной из легенд. Победы, которые он одерживал, вели его не к величию, а к гибели. И даже его лучший дипломат, мудрый Киней, не смог спасти царя от него самого.
С тех пор любая победа, которая стоила слишком дорого, любая победа, равносильная поражению, называется пирровой. Это выражение стало предостережением для всех полководцев и политиков, для всех, кто идёт к цели по головам — и своих, и чужих. Потому что бывает триумф, после которого не остаётся сил радоваться. Бывает победа, после которой хочется плакать. Бывает успех, который оказывается началом конца.
Царь Пирр мечтал о славе Александра. Он получил бессмертие другого рода — как символ трагического парадокса, как напоминание о том, что цена победы иногда бывает выше самой победы. И в этом его вечная, горькая, пиррова слава.