Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 1
Прошло ещё несколько дней – или, может быть, неделя, Денис уже сбился со счёта, потому что в камере время текло иначе, нежели на воле, и каждый час мог показаться днём, а день – вечностью. Следователь Глухов его почему-то не тревожил. Танкист Ткаченко, который поначалу так настойчиво и подробно расспрашивал Дениса о коррупционных схемах в госпитале, о возможности ускорить страховые выплаты, о том, можно ли договориться с врачами за деньги, вдруг замолчал.
Это произошло неожиданно, словно радиоточку выключили. Вчера он ещё заводил нудные разговоры на эту тему, пересыпая их историями о сослуживцах и анекдотами про офицеров, а сегодня утром проснулся, поздоровался, спросил, как спалось, и больше ни словом не обмолвился ни о деньгах, ни о ранениях, ни о госпитале.
Денис заметил эту перемену сразу, но не подал виду – он лежал на своей койке, смотрел в потолок и делал вид, что ничего не происходит, хотя внутри у него всё напряглось, потому что понимал: если Ткаченко действительно был подсадным, как он подозревал, то майор либо получил указание прекратить, либо понял, что от Дениса ничего не добьётся, и решил не тратить время зря. А может быть, существовал и какой-то третий вариант, более подлый. Вот его-то и следовало предусмотреть.
Ткаченко вёл себя спокойно, даже дружелюбно. Предлагал сигарету, когда их выводили на прогулку во внутренний двор, всякий раз спохватываясь: «Прости, Док, я и забыл, что ты не куришь!» Уступал место у окна, если Денис хотел глотнуть свежего воздуха. Рассказывал забавные истории из армейской жизни, не связанные с ранениями и страховками.
О своём экипаже он больше не говорил – после того первого вечера эта тема больше не поднималась, а Гардемарин не спрашивал, потому что понимал: человеку больно, незачем бередить рану, если тот сам не хочет об этом говорить. Иногда они играли в карты – колоду Ткаченко принёс после очередной встречи с адвокатом. Почему её разрешили здесь, Гардемарин не знал. И также решил не уточнять, на всякий случай.
Играли на интерес, без денег, просто чтобы убить время. Ткаченко играл азартно, ругался, когда проигрывал, радовался, когда удалось победить, и Жигунов почти поверил, что перед ним просто обычный мужик, который оказался в камере по глупой случайности и теперь коротает дни в ожидании суда. Почти, но не до конца, потому что в глазах Ткаченко иногда проскакивал тот самый настороженный, оценивающий взгляд, который Денис научился распознавать за время их совместного сидения.
А потом, в один из дней – Денис не запомнил какой, потому что они слились в однообразную серую ленту, где события отличались только тем, что давали на завтрак, обед и ужин (хотя в целом меню было довольно однообразным), – в коридоре лязгнул замок. Дверь открылась, и в проёме показался тот самый прапорщик, за время пребывания Дениса в СИЗО ставший ему почти знакомым. Но только внешне, поскольку доктор, разумеется, ни имени, ни фамилии охранника не знал.
– Ткаченко! – сказал он, даже не заглянув в камеру как следует, будто заранее знал, что майор готов к выходу. – На выход с вещами.
Ткаченко не удивился. Он не спросил, куда его ведут, не поинтересовался, зачем, не попытался выяснить, что будет дальше. Просто встал с койки, на которой сидел, сложил свои немногочисленные пожитки в чёрный полиэтиленовый пакет – тот самый, в котором они были, когда его привели, – неторопливо, даже аккуратно, как привыкший к армейскому порядку и не терпящий суеты человек. Он надел казённые тапки, поправил воротник серой робы, провёл ладонью по коротко стриженным волосам, приглаживая их, и подошёл к двери.
На пороге танкист обернулся, посмотрел на Дениса долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни злорадства, ни торжества, ни даже обычного любопытства – была какая-то странная, почти грустная задумчивость, и протянул руку.
– Давай прощаться, Док, – сказал он. Голос у него был ровным, спокойным, почти тёплым. Так говорит тот, кто расстаётся с приятелем, с которым пережил вместе трудные времена, но не испытывает особой печали, потому что знает: жизнь продолжается, и впереди ещё много встреч и расставаний.
Денис встал, подошёл к нему и пожал протянутую ладонь. У Ткаченко она была широкой, твёрдой, с теми же мозолями на пальцах, что и в первый день, когда он только переступил порог камеры, но рукопожатие вышло коротким, без той мужской силы, которая чувствуется, когда прощаются настоящие друзья. Скорее это было дежурное, почти формальное движение, которое не требовало ни пояснений, ни ответных чувств.
– Ты молодец, Док, – сказал Ткаченко, глядя доктору Жигунову прямо в глаза. Его взгляд был открытым, честным, без тени той скрытности, которая чувствовалась в нём в первые дни. – Хорошо держишься. Крепкий орешек. Я таких, как ты, уважаю.
Денис не сразу понял, о чём речь. Он смотрел на майора, и в голове у него что-то щёлкнуло – как затвор, когда передёргивают, как выключатель, когда щёлкает контактами, как замок, когда поворачивается ключ. В этот момент все детали, которые никак не складывались в единую картину, вдруг встали на свои места, и он увидел её целиком, во всей неприглядной полноте.
Вопросы Ткаченко – это был не праздный интерес случайного соседа, не любопытство человека, который ищет лёгкие деньги, и даже не наивные попытки разобраться в сложной системе военного страхования. Это было решение задачи по выуживанию информации. Правда, наверняка, если бы танкист занимался этим профессионально, то у него бы, может, и получилось. Всё-таки эмоциональное состояние Жигунова было не настолько устойчивым, и в нём опытный психолог сумел бы найти лазейки, чтобы заставить разоткровенничаться. Но у майора таких умений не было.
Зато Гардемарин окончательно понял: Ткаченко подсадили к нему не случайно. Его отправили в эту камеру с конкретным заданием: разговорить Дениса, выведать, знает ли тот о коррупционных схемах в госпитале, участвовал ли в них сам, может ли дать показания против кого-то или, наоборот, подтвердить то, что уже написано в папке Багрицкого в виде предположений и версий.
Денис, сам того не зная, прошёл проверку. Он ничего не сказал. Не потому, что был хитрым или осторожным, и даже не потому, что догадался о роли Ткаченко, а просто ему нечего было говорить. Он действительно ничего не знал о тех вещах, о которых его спрашивали. Никаких липовых страховок, поддельных ранений и врачей, берущих взятки за оформление фиктивных документов. Всё это была выдумка Багрицкого, раздутая до размеров уголовного дела, или чья-то чужая вина, которую пытались повесить на доктора Жигунова. Но факт оставался фактом: хирург испытание выдержал и не дал Ткаченко ни одного козыря, который пославший его мог бы использовать против Дениса.
– Спасибо, – сказал доктор, и это слово прозвучало нейтрально – не как благодарность за комплимент, а как простая констатация факта, не более того. – Удачи тебе, майор. Где бы ты ни оказался.
Ткаченко кивнул, повернулся и шагнул за порог. Дверь за ним захлопнулась с тем же металлическим лязгом, с каким открывалась и закрывалась всегда, и Денис остался один в камере, глядя на пустую койку, на которой ещё несколько минут назад лежал его сосед. Простыни были смятыми – Ткаченко не привык заправлять постель сразу после того, как вставал, – подушка хранила вмятину от его головы, одеяло свисало до самого пола, наполовину сползшее с кровати. Денис подошёл, заправил постель – машинально, чисто из привычки к порядку, которая неистребима в армейском человеке, – аккуратно расправил простыню, взбил подушку, сложил одеяло в несколько раз, как того требовал устав, и только после этого вернулся на своё место.
Он сидел на своей койке, смотрел на пустую соседнюю кровать и думал о Ткаченко. О том, что тот, несмотря ни на что, был неплохим человеком. Всего лишь воином, выполнявшим приказ. Даже в этих обстоятельствах. Может быть, ему пообещали смягчение приговора в обмен на сотрудничество. Или он искренне верил в то, чем занимается, пытаясь выведать информацию у сокамерника. Наконец, просто привык подчиняться и не задавать лишних вопросов. Сказали – делает.
«Да если он даже себя решил спасти после того, как его колонна угодила в крепкий переплёт, то почему я должен считать его в этом виноватым? – спросил себя Жигунов. – Так сложились обстоятельства. Это просто кто-то там наверху решил найти крайнего. Как это часто бывает? Всегда должен кто-то должен ответить за провал операции. Вот и придумали, что танкист Ткаченко – лучшая кандидатура для этого».
В камере стало пусто без соседа. Тишина, которая раньше казалась привычной и даже уютной после ночных разговоров и дневных споров, теперь давила на плечи тяжёлым грузом, напоминала о том, что Денис здесь один, и его одиночество – другая форма заключения, не менее тяжёлая, чем наличие болтливого и назойливого соседа. Особенно тяжело это давалось Гардемарину, который привык каждый день вращаться среди очень многих людей, пусть даже усталых и иногда злых, но человеческое общение для него было категорически важным. Особенно женское.
Он снова начал считать трещины на потолке, хотя давно уже знал их все до единой, и даже придумал им имена – вот эта, длинная и извилистая, похожая на молнию, была «Громовержцем», вот та, короткая и толстая, – «Толстяком», а вон та, которая разветвлялась на три конца, – «Трёхглавой». Он смотрел на них и думал о том, когда же наступит завтрашний день, когда придёт Корсак, когда что-нибудь наконец изменится.
Изменения не заставили себя долго ждать.
Через несколько часов – или, может быть, через несколько минут, Денис не мог сказать точно, потому что время в камере перестало для него существовать, растворилось в однообразной серой мгле, где единственными ориентирами были приёмы пищи и смена дежурных, – дверь снова открылась. Знакомый прапорщик заглянул внутрь, посмотрел на Дениса, который сидел на койке, обхватив колени руками, и сказал своим обычным равнодушным голосом, в котором не было ни жестокости, ни сочувствия, а только привычная, въевшаяся в кровь казённая отстранённость:
– Жигунов, на выход. К следователю.
– Не было печали, купила баба порося, – саркастично произнёс хирург и встал. Ноги затекли от долгого сидения в одной позе, и он на секунду замер, привыкая к вертикальному положению, потом одёрнул серую робу, которая за время его пребывания в изоляторе стала выглядеть так, словно её корова пожевала, и шагнул за порог, заложив руки за спину.
Прапорщик запер дверь, ключ провернулся с привычным скрежетом, и Денис пошёл по длинному коридору. Он уже знал этот путь – мимо железной лестницы с перилами, покрытыми зелёной краской, которая во многих местах облупилась, обнажая ржавчину, мимо поста дежурного, где теперь сидел незнакомый сержант с маленькими усиками и скучающим взглядом, мимо двери с табличкой «Архив», за которой всегда царила гробовая тишина… Но прапорщик повёл его не в тот кабинет, где проходили предыдущие допросы, а на другой этаж, выше, где стены были выкрашены не в тёмно-серый, как везде внизу, а в бледно-зелёный, и лампы под потолком горели ярче, без того мертвенного оттенка, что внизу.
Денис уже знал, что допросы у подполковника Глухова проходят на втором этаже, в кабинете с окнами, выходящими во внутренний двор, и обитой дерматином железной дверью. Он уже ходил туда дважды, и каждый раз путь становился для него испытанием – не физическим, а моральным, потому что кабинет подполковника был местом, где решалась его судьба; и каждый раз, когда хирург переступал порог, чувствовал, как внутри него всё сжимается пружиной. Но на этот раз прапорщик вёл его куда-то в другой конец здания, мимо кабинетов с табличками, на которых были написаны чужие фамилии, которых Денис никогда раньше не видел.
Он остановился у двери с табличкой, на которой было вытиснено золотыми буквами: «Следователь по особо важным делам капитан юстиции Боровиков А.К.». Денис прочитал эту надпись и не понял, что она означает. Боровиков? Какой Боровиков? Фамилия была смутно знакома, но он не мог вспомнить, откуда её знает, и где слышал это имя.
Вдруг доктора Жигунова осенила догадка. Настолько ярко, что он аж произнёс вслух:
– Да ладно!..
Прапорщик открыл дверь и пропустил Дениса вперёд, сам остался в коридоре. Доктор вошёл и замер на пороге. За столом, который стоял в глубине кабинета, сидел не подполковник Глухов с его брезгливым лицом и тяжёлым, давящим взглядом, и не Мартемьянов, который вёл его дело в первые дни, и не кто-то из незнакомых следователей, которых Денис видел мельком в коридоре. За столом сидел совершенно другой человек.
Тот, кого Денис никак не ожидал здесь увидеть, потому что последний раз они виделись несколько месяцев назад и тогда они расстались если не друзьями, то, по крайней мере, людьми, которые уважают друг друга.
За столом сидел Андрей Константинович Боровиков.
Денис застыл как вкопанный. Он стоял на пороге кабинета, приоткрыв рот от изумления, и не мог произнести ни слова, не мог сделать ни шага, не мог даже моргнуть, потому что перед глазами у него всё поплыло от волнения. Андрей Боровиков – тот самый, кто совсем недавно, воспользовавшись своими родственными связями, спас доктора Жигунова от большой беды. Только тогда он был старшим лейтенантом, а теперь на его погонах было по четыре звёздочки.
Хирург стоял так, наверное, несколько секунд, а может быть, и больше, потому что прапорщику, который остался в коридоре, пришлось легонько подтолкнуть его в спину, чтобы он переступил порог. Денис шагнул в кабинет, дверь за ним закрылась, щёлкнул замок, и они остались вдвоём – Гардемарин, растерянный и ошеломлённый, и Боровиков, который спокойно сидел за своим столом и смотрел на него с дружеской улыбкой.
Уважаемые читатели. Приглашаю вас в свой новый роман «Непрошенная свекровь»!
