Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 2
Боровиков выбрался из-за стола, подошёл к Денису. Остановился в шаге, протянул руку и, когда Жигунов с силой сжал его ладонь – так, как жмут руки старые друзья, которые давно не виделись, успели соскучиться друг по другу, но не хотят показывать этого слишком явно, из мужской гордости. Пальцы у Боровикова были длинными, сильными, с аккуратно подстриженными ногтями – не следовательские, скорее хирургические, хотя Денис знал, что Андрей никогда не держал в руках скальпеля, его оружием были бумаги и закон.
А потом, к полному изумлению Гардемарина, который всё ещё не мог прийти в себя от неожиданности, Боровиков шагнул вперёд, обхватил его за плечи и обнял – крепко, по-мужски, хлопнув ладонью по спине несколько раз, как делают фронтовики, встретившие сослуживца спустя долгие годы после окончания войны, когда слова уже не нужны и всё сказано жестами, взглядами, молчаливым пониманием.
Денису на секунду ему показалось, что всё происходящее – это сон, странный и неправдоподобный, от которого он сейчас проснётся и снова окажется на своей койке, глядя в потолок с трещинами. Но рука Боровикова была реальной, и его голос, который зазвучал над ухом, тоже.
– Приветствую, Денис Владимирович, – сказал Боровиков, и в голосе его слышалась неподдельная радость, смешанная с тревогой и облегчением от того, что его хороший знакомый не сломлен и держится.
Он отстранился, заглянул Жигунову в лицо, всё ещё держа его за плечи, и покачал головой – не укоризненно, скорее с грустным пониманием.
– Ну, ты даёшь, Гардемарин. Я, конечно, слышал от доктора Соболева, что ты человек отчаянный, но чтобы настолько… Ладно, садись, рассказывай.
Он потянул Дениса за руку к столу – не к тому жёсткому стулу, на котором обычно сидят подследственные во время допросов, а к мягкому креслу для посетителей, стоящему сбоку, на равном расстоянии от следовательского места, как будто они были коллегами, а не следователем и подозреваемым. Жигунов расположила, машинально провёл ладонью по подлокотнику – кресло было кожаным, дорогим, – и поднял глаза на Боровикова. Тот уже уселся напротив, положил локти на стол, сцепил пальцы в замок и смотрел на собеседника с выражением, в котором смешивались профессиональная серьёзность и личная теплота.
– Как ты здесь оказался? – спросил Денис наконец. Голос его прозвучал хрипло, как после долгого молчания, хотя он разговаривал с Ткаченко ещё сегодня утром. – Я не понимаю. Тебя перевели? Ты теперь здесь работаешь?
Боровиков усмехнулся. В его мимике было что-то мальчишеское, задорное, несмотря на суровый вид и высокий статус.
– Да вот, услышал я опять твою фамилию в оперативной сводке, – сказал Боровиков, разводя руками, как бы показывая, что ничего не мог с собой поделать. – И понял: надо вмешиваться. Не могу спокойно смотреть, как хорошего человека собираются посадить. И решил сделать очередной финт ушами, чтобы снова вести твоё дело. Как в прошлый раз, помнишь?
– Конечно, помню, – сказал Денис. Он всё ещё не мог прийти в себя от неожиданности, но голос уже начал обретать привычную уверенность, и мысли перестали путаться, как провода в старой проводке. – Такое разве забудешь?
– Уважаю людей, которые помнят сделанное им добро. Ну, Денис Владимирович, мы здесь не за этим, – усмехнулся Боровиков, но получилось у него скорее грустно, даже горько, поскольку капитан прекрасно узнал, как работает система, и перестал питать иллюзии. – Я так понимаю, ты Гардемарин, успел опять по-крупному вляпаться.
Он откинулся на спинку кресла, взял со стола какую-то бумагу, посмотрел на неё, потом отложил и снова повернулся к Денису, став серьёзным и сосредоточенным.
– Да, есть такое дело, – не стал отнекиваться Жигунов.
– Ситуация, в которой ты оказался, Денис, очень непростая, – сказал Боровиков, и в голосе его исчезла вся игривость, осталась только холодная, профессиональная оценка. – Я не буду тебе врать и приукрашивать. Если бы ты просто швырнул тот злополучный стакан об стенку и обматерил свою начальницу – это ещё полбеды. Погорячился, сорвался, бывает. Получил бы выговор, может быть, строгач с занесением в личное дело. Или обвинили бы в неполном служебном соответствии. Но ты сбежал из части, находящейся в зоне боевых действий. Это не проступок, Денис. Уголовное преступление. И на него никто закрыть глаза не сможет, как бы я ни старался. Ты понимаешь это?
– Понимаю, – сказал Денис. Он смотрел на Боровикова и видел, что тот говорит правду – не смягчая, не пряча, не пытаясь приукрасить. Это было одновременно и страшно, и облегчало душу, потому что правду, какую бы горькой она ни была, легче принимать, чем неопределённость и пустые обещания.
– Я тебя, конечно, поздравляю с рождением сына, – продолжал Боровиков, и в голосе его снова прозвучали тёплые нотки, которые Денис не ожидал услышать от следователя по особо важным делам. – Дай бог ему здоровья и счастья. И я очень рад, что твой старший парень, Богдан, выкарабкивается и идёт на поправку, это правда, от души говорю. Но поверь мне, замять дело с бегством из госпиталя я, при всём желании и при всех своих связях, не смогу. Я, честно говоря, звонил отцу и пытался провентилировать ситуацию. Мол, есть вот такой человек, он поступил так-то. Батя мой однозначно ответил: виновен.
Он сделал паузу и продолжил:
– Кстати, ко мне тут приходил твой адвокат, Корсак. Молодой, неопытный, старательный, рюкзачок студенческий, костюм с чужого плеча. Я ему прямо сказал, как обстоят дела, чтобы он не кормил тебя красивыми обещаниями и не вешал лапшу на уши. Никаких чудес не будет, Денис. Но есть и хорошая новость: у тебя теперь, по сути, два защитника. Один официальный, законный – Эдуард Сергеевич Корсак. А второй неофициальный, секретный, – он по-мальчишески усмехнулся, – то есть я. С той лишь разницей, что в этот раз, поверь, почти ничего не могу сделать, если только ты сам не покаешься в содеянном и не пойдёшь на сделку со следствием.
Доктор Жигунов смотрел на Боровикова и чувствовал, как внутри у него поднимается что-то тёплое – не надежда, нет, она была слишком хрупкой и неопределённой для такой формулировки, а скорее осторожный, робкий оптимизм, который он не позволял себе со дня задержания, когда его заковали в наручники на крыльце больницы. Рядом с Боровиковым, которого он знал как человека слова и дела, честного и принципиального, даже стены кабинета перестали казаться такими давящими, а потолок – таким низким.
– И что мне тогда грозит? – спросил Денис, и в его голосе не было страха, а только спокойная готовность принять любой вердикт.
Боровиков помолчал, собираясь с мыслями, потом ответил, глядя Денису прямо в глаза, не отводя взгляда:
– Если суд решит, что ты говоришь искренне, раскаиваешься и осознаёшь свою вину, и если учесть твой послужной список – количество спасённых раненых, благодарности командования и наличие государственных наград, твой вклад в работу госпиталя, то, исключая некоторые моменты вроде того же самовольного оставления части, я думаю, тебе предложат сделку.
– Какую именно? – Денис подался вперёд, чувствуя, что сейчас решится его судьба, и от того, что он скажет в следующие несколько минут, зависит дальнейшая жизнь.
– Я полагаю, тебе предложат возглавить какое-нибудь медицинское подразделение, расположенное вблизи передовой, – сказал Боровиков, и его лицо стало серьёзным, почти мрачным. – Не в тыловом госпитале, не в безопасной зоне, а там, где работа идёт круглосуточно, где прилёты случаются каждый день, а медикаментов вечно не хватает. Там, где любой врач на вес золота и где твои навыки пригодятся больше, чем где бы то ни было. И где риск нарваться на дрон или на пулю в разы выше, чем в твоём прежнем месте службы.
Денис усмехнулся – горько, с привкусом иронии, которую он не мог подавить, даже когда понимал, что шутить сейчас не время и не место.
– Прямо как в той поговорке, – сказал он. – Больше пули не дадут, дальше фронта не пошлют.
Боровиков посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, потом тоже усмехнулся. В этом было больше понимания, чем смеха, и даже какая-то доля уважения к тому, что Денис сохранил чувство юмора в такой ситуации.
– Ну, к стенке тебя ставить за то, что ты сделал, в нынешние времена никто не станет, – сказал он. – Законов таких нет, и военного положения, которое позволяло бы расстреливать за самоволку, тоже давно нет. А вот насчёт второго – да, ты прав. Придётся, что называется, искупить свою вину на передовой. Тут уж ничего не поделаешь, сам виноват, Денис Владимирович. Никто тебя не заставлял срываться с места, нарушая целую кучу приказов.
– Долго мне придётся там искупать? – спросил Жигунов. – Я надеюсь, не кровью?
Он опять иронизировал, но получалось горестно, даже трагично, потому что разговор шёл о вещах чрезвычайно серьёзных, таких, над которыми не шутят. Понимал: одно дело – работать в прифронтовом госпитале, где каждый новый день может стать последним, но всё-таки есть какая-никакая защита – стены, подвалы, укрытия, крыша над головой. И совсем другое – переместиться на несколько десятков километров вперёд, к самой «ленточке», туда, где прилёты случаются по нескольку раз на дню, где работа тяжелее, условия хуже, а раненые поступают такими потоками, что руки отваливаются к концу смены.
– Я тоже надеюсь, что до крови, по крайней мере твоей, там дело не дойдёт, – сказал Боровиков. В его голосе доктору послышалась уверенность, которая если и обманывает, то не здесь и не сейчас, а в каких-то других обстоятельствах, о которых лучше не думать. – Но ещё раз повторю, Денис Владимирович: тебе придётся покаяться и согласиться на условия. Другого пути я не вижу.
– А кто эти условия предложил? – спросил хирург, чувствуя, как в груди закипает не то злость, не то обида, не то чувство предательства, которое он никак не ожидал испытать по отношению к Боровикову. – Уж не ты ли, Андрей?
Следователь вздохнул, потёр переносицу.
– Я понимаю, что тебя это может покоробить, – сказал он, – и выглядеть не по-дружески, даже как предательство с моей стороны или подстава от человека, которому доверял. Но да, это сделал я.
Денис молчал. Он смотрел на Боровикова, и в голове у него крутились тысячи мыслей, но ни одна не могла оформиться в слова.
– Но поверь, – продолжал Боровиков, и в его голосе прозвучала такая искренность, что Денис, несмотря на всю свою злость и обиду, не мог не поверить, – не для того, чтобы тебе навредить или подставить тебя под удар. Проступок твой очень серьёзный, Денис. Настолько, что не могу тебя просто взять и вернуть на прежнее место службы, как будто ничего не случилось. Случилось. И последствия будут. Вопрос только в том, какие – мягкие или жёсткие. Тебе выбирать.
Он помолчал,
– Так что давай, Денис Владимирович, обдумай всё. Не спеши с ответом, но и не тяни. Время работает против.
– Какой у меня ещё есть вариант? – спросил Жигунов, хотя уже знал ответ с момента, как капитан произнёс слово «сделка».
– Получить срок, – сказал следователь без обиняков. – Года три-четыре тебе дадут точно, даже с учётом всех заслуг. Причём срок реальный, не условный. Суд – он, знаешь ли, не церемонится с теми, кто нарушает устав, находясь на особой территории. А вот твои заслуги, кстати, могут помочь сократить время пребывания за решёткой – года до двух, если повезёт, или до полутора, если адвокат хорошо поработает. Но всё равно это будет срок. Сам решай, Денис. Либо ты отправляешься за «ленточку» и работаешь там, рискуешь, но остаёшься на свободе – пусть и в очень относительном смысле этого слова. Либо садишься, а выйдешь человеком без звания, без должности, без наград и, скорее всего, без профессии, потому что с судимостью по уголовной статье обратно в медицину тебе дорога будет закрыта. Ни один госпиталь, ни одна клиника тебя не возьмёт.
Денис молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, на тонкие пальцы, которые недавно так уверенно держали скальпель, на шрамы от мелких порезов – профессиональные отметины, без которых не обходится ни один хирург. Думал о Кате, о детях, о том, что они на неопределённый срок могут остаться без главы семьи. О Богдане, который только начал поправляться после инфаркта, и ему так нужна поддержка отца. О Диме, который даже не запомнит его лица, если он пропадёт на такой срок, который для младенца равен целой жизни. О Ниночке, которая наверняка уже столько раз спрашивала по вечерам, когда папа вернётся, и Катя не знала, что ответить. В последнюю очередь о себе. Медицина для него не просто работа, а смысл жизни, единственное, что он умеет делать по-настоящему хорошо, и потерять профессию – страшнее, чем свободу.
Всё это заняло не больше минуты. Потом Денис поднял голову и посмотрел на Боровикова. В его взгляде не было сомнений.
– Хорошо, – сказал он. – Я согласен.
Уважаемые читатели. Приглашаю вас в свой новый роман «Непрошенная свекровь»!
