***
***
Арина кивнула.
— Хорошо. — Она встала, подошла к шкафу, достала маленький холщовый мешочек на кожаном шнурке. — Вот оберег. Пусть сестра носит, не снимая. Он защитит её от пустоты. Ненадолго, но даст выиграть время.
Вера взяла мешочек. Пахло от него полынью и чем-то ещё — тёплым, защитным.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — ответила Арина. — И ещё… если она не захочет уходить, не уговаривай. Приезжай ко мне, не пытайся спасти того, кто не хочет спасаться.
Вера кивнула, сжала оберег в кулаке.
Коржик сполз с подоконника, подполз к ней и ткнулся носом в ладонь.
— Всё будет хорошо, — сказал он. — Главное помнить, что печенье поднимает настроение.
— Коржик, — укоризненно сказала Василина.
— Что? Я серьёзно.
Вера улыбнулась.
Василина подвезла их на электричку, и Данила с Верой отправились домой.
Электричка тащилась из посёлка в город так медленно, будто ей платили не за скорость, а за каждую минуту тягучей тоски. За окном мелькали серые дома, потом поля, потом снова дома, и всё это в каком-то бесконечном, выцветшем сентябрьском свете, который делал мир плоским, как старая фотография.
Вера сидела у окна, сжимая в кармане куртки холщовый мешочек от Арины. Пальцы то и дело проверяли: тут ли? не выпал ли? Шнурок был кожаный, грубоватый, натирал пальцы, но Вера не жаловалась. Ей казалось, что стоит ей разжать ладонь, и оберег потеряет силу.
Данила дремал рядом, положив голову ей на плечо. Иногда он вздрагивал во сне и бормотал что-то про «гаечный ключ» и «не туда засунул». Вера не будила. Она смотрела в окно и думала о Наде.
Арина сказала: «Если она не захочет уходить — не уговаривай».
Но что значит «не захочет»? Надя уже полгода живёт как овощ: ест, спит, кормит Алису, улыбается, когда надо улыбаться, и смотрит в окно, когда не надо. Вера не могла понять, есть там ещё кто-то внутри или только скорлупа, красивая, с глазами и волосами, но пустая, как та самая дверь в бункере.
— Выходим, — сказала Вера, когда поезд дёрнулся и затормозил.
Данила открыл глаза, моргнул, пару секунд пытался вспомнить, кто он и где находится, потом зевнул:
— Я во сне дверь нашел, в гараже. Она вела в подвал, где у меня инструменты лежат. А там ёжик сидел.
— Серьезно?
— Ну, ты спрашиваешь. — Данила потянулся, хрустнул шеей. — Я уже начал привыкать, что в моих снах поселяется всякая живность. Скоро, наверное, начну разговаривать с диваном.
Они вышли на перрон. Город встретил их запахом мокрого асфальта и автомобильных выхлопов. С неба моросил мелкий, злой дождь, который не промочит до нитки, но сделает жизнь одинаково серой для всех.
— Я провожу тебя.
— Не надо. — Вера поправила лямку рюкзака. — Я сама. У тебя там, наверное, родители волнуются.
— Мама волнуется, папа нет. ЯЯ им смс-ку и фото, когда сели в электричку, отправил.
Они постояли ещё минуту под козырьком вокзала. Вера хотела сказать что-то важное, но слова не лезли. Вместо этого она просто взяла Данилу за руку и сжала. Он сжал в ответ.
— Звони, если что, даже ночью.
— Обязательно.
Они пошли через мост, потом вниз по улице Ленина, мимо аптеки и продуктового, свернули во двор.
Вера улыбнулась Данилу, попрощалась. Потом поднялась до квартиры, достала ключи, открыла дверь.
Квартира встретила её тишиной. Не той, страшной, из бункера, а обычной, домашней, когда все спят или делают вид, что спятШторы задёрнуты, в прихожей не горит свет, и пахнет чем-то несвежим, застоявшимся.
— Надя? — позвала Вера негромко.
Никто не ответил.
Она скинула кроссовки, прошла на кухню. Там было чисто, подозрительно чисто. Посудомойка работала, на столе стоял одинокий стакан с недопитым чаем, чайная ложка, застывшая в немом удивлении. Вера потрогала стакан - холодный.
Тогда она пошла к Надиной комнате.
Дверь была приоткрыта. Вера заглянула внутрь.
Надя сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену, не в окно, в стену, голую, белую, с единственным пятном там, где когда-то висела фотография Алексея. Фотографию Надя сняла неделю назад, но куда дела - не сказала.
— Надюша, — Вера осторожно зашла в комнату, села на край кровати. — Я вернулась.
Сестра медленно повернула голову. Глаза у неё были открытые, сухие, но взгляд отсутствующий, как у куклы. Она узнала Веру? Может быть. А может, её лицо просто приняло нужное выражение, потому что так положено.
— Привет, — сказала Надя.
— Как ты?
— Нормально.
Вера ждала продолжения, реакции, не дождалась.
Она достала из кармана мешочек, протянула Наде. Та посмотрела на него, не беря.
— Это оберег, — объяснила Вера. — Одна женщина дала, она травница. Носи, не снимай, поможет от… ну, от плохого.
Надя взяла мешочек. Подержала на ладони. Понюхала. Потом, без всякого выражения, надела через голову. Шнурок упал на грудь, мешочек скрылся под футболкой.
— Спасибо, — сказала она так же ровно.
Вера почувствовала, как в груди что-то сжалось. Она надеялась на слёзы, на расспросы, на что угодно, только не на эту ровную вежливость.
— Я чай заварю, — сказала Вера и вышла.
На кухне она достала сбор Веры Павловны. Пакетик был подписан: «От тревоги и пустоты. Пить перед сном». Вера отсыпала пол чайной ложки в заварник, добавила обычную заварку, залила кипятком.
Чай пах странно: мятой, полынью и ещё чем-то горьковатым, что Вера не могла опознать. Она налила две кружки, понесла в комнату.
Надя сидела на том же месте, в той же позе. Но когда Вера протянула ей кружку, она взяла её обеими руками, поднесла к лицу, вдохнула аромат. Медленно, очень медленно, отпила глоток.
— Вкусно, — сказала она.
— Полезно, — ответила Вера, усаживаясь рядом.
Они пили молча. За стеной у соседей заиграла музыка, старая, из девяностых, про любовь и разлуку. Обычный вечер в обычной квартире.
Вера пила чай и смотрела на Надю. Та сначала пила механически, потом — всё медленнее, всё задумчивее. Кружка опустела. Надя поставила её на подоконник, легла на подушку, свернулась калачиком.
— Устала, — сказала она. — Можно я посплю?
— Конечно, — ответила Вера. — Спи.
Она погасила свет, вышла, прикрыла дверь. Встала спиной к косяку, прислушалась. Тишина, потом ровное дыхание. Надя заснула впервые сама и спокойно.
Вера выдохнула, прошла на кухню, села за стол и только тогда заметила, что у неё дрожат руки.
Ночью она проснулась от голосов.
Квартира была тёмной, только в прихожей горел ночник — маленький, жёлтый, который мама включала, когда ждала папу с ночной смены. Вера на цыпочках вышла из комнаты.
На кухне горел свет. Оттуда доносился голос Алексея: спокойный, уверенный, как будто он объяснял ребёнку, почему нельзя трогать розетку.
— …я тебе говорю, нормально всё. Ты просто переутомилась. Отдохни, поспи, завтра станет лучше.
— Я не устала, — ответила Надя. Голос у неё был тихий, но живой, впервые за долгое время живой. — Мне снилось…
— Всё, Надя, — перебил Алексей. — Хватит. Я домой пришёл после работы, а ты с глупостями. Хочешь поговорить, поговорим завтра.
Вера заглянула в щель.
Алексей сидел за столом, пил кофе из большой кружки (на кружке был нарисован медведь с надписью «Лучший папа»). Он улыбался. правильно, открыто, даже тепло, если смотреть не слишком долго.