Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 3
Первая неделя работы новых хирургов прошла на удивление спокойно. Спокойно – по меркам прифронтового госпиталя, куда каждый день привозят «груз 300» и где слово «тишина» давно стало абстрактным понятием. Раненые поступали, операции шли одна за другой, персонал работал с прежним напряжением всех сил. Но теперь, с прибытием Завьялова и Литвиновой, нагрузка в хирургическом корпусе распределилась ровнее.
Соболев наконец-то смог спать не по три-четыре часа в сутки, а по пять-шесть, чему его жена Катя Прошина была несказанно счастлива. Ей самой трудно приходилось. Но больше всего она волновалась, глядя на супруга, который буквально спал с лица после того, как отделение лишилось сразу двух ведущих хирургов Глухарёва и Жигунова.
Бушмарин, освобождённый от бумажной работы, вернулся в операционную и, казалось, расцвёл: его статистика снова поползла вверх, а медсёстры отмечали, что Лавр Анатольевич стал меньше хмуриться. Даже Петракова, вечно озабоченная нехваткой расходных материалов, заметила, что работать стало легче. Хотя к Гусару она по-прежнему относилась настороженно. Не нравилась ей его манера разговаривать в стиле рубежа XIX и XX веков.
Рубцова наблюдала за новичками пристально, но со стороны. Она не вмешивалась в их работу без необходимости, давала освоиться, привыкнуть к ритму, к условиям, к коллективу. Завьялов вписался идеально. Андрей Сергеевич оказался человеком спокойным, основательным, из тех, кто не задаёт лишних вопросов и не лезет с советами, пока его не спросят. Бывший военный, он понимал субординацию с полуслова, держался ровно, со всеми был вежлив, но держал дистанцию. Соболев после первых же совместных операций отозвался о нём коротко и ёмко: «Мужик – золото. Работает как часы, не умничает, не спорит. Побольше бы таких».
Рубцова и сама видела: Завьялов – находка. Он был из тех редких людей, которые не создают проблем. Делает своё дело, притом очень хорошо. Не жалуется. Не интригует. Не пытается что-то доказать. Просто работает. И это было именно то, что требовалось госпиталю. Так, по крайней мере, рассуждала про себя сама Рубцова.
С Литвиновой всё складывалось иначе, и с каждым днём это становилось всё заметнее. Вера Павловна была хирургом блестящим, в этом Таисия Петровна убедилась с первой же совместной операции. Руки у неё были лёгкие, точные, движения – экономные, без суеты. Она не терялась в сложных ситуациях, не паниковала, когда что-то шло не по плану. Однажды, во время операции, у раненого внезапно открылось скрытое кровотечение – осколок задел селезёнку, и кровь хлынула так, что залило всё операционное поле.
Рубцова уже такое наблюдала раньше и знала, что в этой ситуации может растеряться даже очень опытный хирург. С Литвиновой этого не случилось. Она спокойно, даже как-то буднично, словно с ней подобное происходило едва ли не каждый день. попросила отсос, зажим и ещё один зажим, нашла повреждённый сосуд и пережала его прежде, чем Рубцова успела вмешаться. Пациента спасли. Начальник госпиталя потом скупо похвалила её, и Вера Павловна приняла похвалу так же спокойно, как делала всё остальное: кивнула и продолжила работу.
Но было в ней что-то, что начало беспокоить Рубцову с самого начала. Что-то трудноуловимое, невысказанное. Вера Павловна, как и Литвинов, не спорила, не возражала, не нарушала субординацию. Но в её взгляде, в манере держаться, в том, как она иногда чуть заметно поджимала губы, выслушивая очередное указание, – во всём этом сквозило какое-то сдержанное несогласие. Она словно постоянно оценивала Рубцову. Проверяла. Сравнивала с чем-то – с каким-то своим внутренним стандартом, о котором молчала.
Таисия Петровна чувствовала это и не могла понять, что именно вызывает у Литвиновой этот молчаливый скепсис. Может быть, её, Рубцовой, манера руководить? Но она руководила так, как привыкла, – жёстко, чётко, без сантиментов, прекрасно понимая, что иначе нельзя в коллективе, большую часть которого составляют мужчины. Но и перегибать палку тоже нельзя. Она и прежде убеждалась в этом, но недавний случай с Бушмариным подтвердил её подозрения стократно. Если же начать миндальничать, то мужчинами это будет воспринято как слабость. И они сразу постараются, скорее всего, неосознанно, этим воспользоваться. Как это пытался сделать Жигунов, умоляя дать ему отпуск.
«Надо было сразу ему резко отказать, а не болтать про всякие там подтверждающие документы», – подумала Таисия Петровна и вернулась к рассуждениям о Литвиновой: «Может быть, её не устраивают мои решения? Но они продиктованы логикой и опытом. Или та история с Жигуновым, о которой Литвинова наверняка уже слышала? Слухи в госпитале распространялись быстро, а Вера Павловна наблюдательна и умеет сопоставлять факты, – это подтвердило несколько подряд проведённых ею операций».
Как бы то ни было, напряжение между ними нарастало. Пока незаметно для посторонних, пока без открытых стычек, но Рубцова кожей чувствовала его, когда они стояли рядом в операционной, встречались в коридоре, обменивались короткими, сухими фразами за столом в ординаторской или во время планёрок. Это было похоже на глухое подземное гудение перед землетрясением: ничего ещё не случилось, но что-то непременно случится. И Таисия Петровна ждала, когда это «что-то» наконец прорвётся наружу.
Первая трещина появилась на четвёртый день. В то утро поступил молодой боец с множественными ранениями нижних конечностей. Случай был тяжёлый: осколки дрона, взорвавшегося в метре, повредили обе голени, раздробили кости, требовалась сложная реконструктивная операция. Рубцова, оценив ситуацию, приняла решение оперировать сама. Литвинову она назначила ассистентом.
Операция шла уже около часа, когда возник спор. Не громкий, не эмоциональный – профессиональный диспут двух хирургов, которые по-разному видят решение одной и той же проблемы. Один из осколков вошёл глубоко в мягкие ткани левой голени, задел надкостницу, и Рубцова собиралась удалить его через дополнительный разрез – более широкий, чем тот, что уже был сделан.
– Я бы предложила другой доступ, – негромко произнесла Литвинова, когда Таисия Петровна. потянулась за скальпелем.
Начальник госпиталя замерла. Рука со скальпелем остановилась в воздухе.
– Какой именно?
– Через межмышечное пространство, – ответила Литвинова спокойно, но в голосе её слышалась уверенность человека, который знает, о чём говорит, а ещё ему категорически не нравится, если кто-то проявляет меньший профессионализм. – Если сделать разрез здесь, – она показала пинцетом на участок чуть левее, – мы обойдём основные сосуды и нервные пучки. Меньше риск повреждения и послеоперационный отёк, быстрее заживление.
Рубцова перевела взгляд на операционное поле. Предложение Литвиновой имело смысл, она это видела. Но принять его означало признать, что Вера Павловна разбирается в вопросе лучше. Этого Таисия Петровна сделать не могла. По крайней мере, не здесь и не сейчас, и уж тем более не перед новенькой, да к тому же волонтёром, то есть человеком сугубо гражданским. Где это видано, чтобы офицер признавал свою правоту перед штатским?
– Ценю ваше мнение, Вера Павловна, – произнесла она сухо, – но решение принимаю я. Будем делать так, как изначально запланировала.
– Таисия Петровна, – Литвинова чуть повысила голос, – я работала с такими ранениями в центре медицины катастроф. Там мы всегда использовали межмышечный доступ. Это мировой стандарт. И я полагаю, что в данной ситуации следовало бы…
– А здесь, – грубо перебила её Рубцова, – не центр медицины катастроф. Здесь госпиталь. И стандарты здесь устанавливаю я. Продолжаем.
Литвинова замолчала. Но в её глазах, строго смотрящих поверх хирургической маски из-под защитных очков, Рубцова увидела нечто весьма неприятное. Не ожидаемые гнев или обиду. Вера Павловна, как человек взрослый, не испытывала подобных чувств. По крайней мере, вот так сразу. В её взоре начальник госпиталя увидела спокойное, холодное разочарование профессионала, который столкнулся с чужим упрямством, притом опирающимся на очевидную глупость.
Они закончили операцию в молчании. Когда последний шов был наложен, Литвинова стянула перчатки и, не сказав ни слова, вышла из операционной. Рубцова проводила её взглядом. Хирургическая медсестра Петракова, убиравшая инструменты, сделала вид, что ничего не заметила. Но Рубцова знала: Произошедшее не ускользнуло от её внимания. Равно так же, как и от цепкого взгляда анестезиолога Павла Павловича Романенко.
Вечером того же дня, когда Рубцова сидела в своём кабинете, просматривая сводки за сутки, в дверь постучали. Это был Соболев. Вид у него был усталый, но решительный.
– Здравия желаю. Таисия Петровна, – начал он, присаживаясь без приглашения, – разрешите поговорить откровенно.
– Разрешаю, – ответила она, откладывая бумаги и внутренне начав готовиться к очередному противостоянию. Даже мысленно усмехнулась: «С кем из хирургов в отделении я ещё не успела поцапаться? С Глухарёвым, да, с Жигуновым, да, с Бушмариным тоже. Теперь остался один Соболев. Вот сейчас разлаемся с ним и разбежимся в разные стороны».
– Речь идёт о новом хирурге Вере Павловне Литвиновой. Она мне рассказала о вашем споре во время операции.
– В таком случае она забыла добавить, коллега, что это был не спор, а рабочая ситуация. Она предложила свой вариант решения проблемы. Я отказала. Вот, собственно, и всё.
– Не всё, – Соболев покачал головой. – Таисия Петровна, я знаю вас достаточно, чтобы понимать: вы не стали бы отвергать предложение только потому, что оно исходит не от вас. По крайней мере, я надеюсь на это. Литвинова – профессионал. Очень высокого уровня. Её метод доступа через межмышечное пространство действительно считается стандартом во многих клиниках. Я сам его использую, когда это возможно. И сегодня он был уместен. Почему вы отказали?
Рубцова хотела ответить резко, но сдержалась. Она понимала, что Соболев прав. Понимала – и от этого было только хуже. Вот он, тот самый тяжёлый выбор в разговоре с мужчиной, когда или станешь слишком жёсткой, или наоборот, проявишь слабость. И очень трудно найти золотую середину.
– Потому что я начальник госпиталя, – сказала она наконец. – И отвечаю за каждое решение. А теперь представьте себя на моём месте. К вам прибыл специалист, вы знаете его всего четвёртый день, и он вот так, буквально на ходу, подсказывает вам поменять методику, которую вы используете много лет. Согласились бы?
– Да, я бы согласился, поскольку вы – умный командир, который ценит профессионализм, а не чинопочитание, – ответил Соболев.
– Что-то вы сегодня, коллега, в лесть ударились, вам не идёт.
Дмитрий не обратил на эту колкость внимания.
– Таисия Петровна, вы отличный хирург. Но никто не знает всего. Даже вы. Литвинова приехала сюда не для того, чтобы вас подсидеть. Тем более, что это невозможно, поскольку мы с вами на военной службе, а на гражданская. Вера Павловна приехала спасать людей. Так дайте ей это делать. Не мешайте. Ещё, при всём уважении, давно ли вы, как впрочем, и я сам, проходили курсы повышения квалификации? В наших условиях сделать это практически нереально. Между тем, как у в центре медицины катастроф такие курсы проходят регулярно.
Рубцова молчала. Слова Соболева были горькими, но справедливыми.
– Я подумаю, – сказала она.
– Подумайте. – Соболев поднялся. – И ещё, Таисия Петровна. В недавнем прошлом у вас были конфликты с тремя ведущими хирургами моего отделения. Я понимаю, вы строите дисциплину, сообразуясь с собственными представлениями о том, какой она должна быть. Но нельзя этого делать, ломая психику людей. Люди, даже если это офицеры и мужчины, – не инструменты. Не надо их пытаться исправить молотком и напильником, согнуть. Однажды это может их сломать. Глухарев сломался, хотя он мог оставаться здесь, и вам это прекрасно известно. Жигунов тоже поддался вашей провокации и уехал. Бушмарин тоже был на грани. Не надо доводить до этого состояния всех остальных. Тем более новых врачей, которые приехали сюда добровольно, они нам очень нужны.
Он вышел, оставив Рубцову одну. Она сидела в тишине, глядя на закрытую дверь и думала о том, что Соболев прав. Но признать это означало также признать, что она была не права. Не только сегодня, в операционной, но и раньше – с Жигуновым, с Бушмариным, с Глухаревым. Это было тяжело. Практически невозможно. И Таисия Петровна не была уверена в том, хочет ли попробовать.
На следующий день она сама подошла к Литвиновой. Та сидела в ординаторской, просматривая снимки перед операцией. Вокруг никого не было, и начальник госпиталя решилась на разговор.
– Вера Павловна, – сказала Рубцова, и голос её прозвучал чуть мягче обычного, – я хочу извиниться за вчерашнее. Вы были правы насчёт доступа. Я погорячилась.
Литвинова подняла глаза. В них не было торжества. Только спокойное, ровное внимание.
– Спасибо, Таисия Петровна, – ответила она. – Я ценю это.
– И ещё, – Рубцова запнулась, подбирая слова, – если у вас будут предложения по методикам – я готова их выслушать. Не обещаю, что всегда буду соглашаться. Но выслушать – выслушаю. Только у меня будет к вам одна большая просьба. Делать это тет-а-тет. И уж тем более не во время операции при подчинённых.
Литвинова кивнула. На губах её мелькнуло что-то похожее на улыбку – лёгкую, почти незаметную.
– Договорились, – сказала она.
Рубцова вышла из ординаторской с чувством, которое давно не испытывала. Это было похоже на облегчение. На маленькую, но важную победу. Победу не над кем-то – над собой. Но она знала: это только начало. Литвинова – человек с характером. И рано или поздно их мировоззрения столкнутся снова. Вопрос был только в том, когда это случится и чем закончится.
Как и подсказывала Таисия Петровне её мощная интуиция, ждать пришлось недолго.
Уважаемые читатели. Приглашаю вас в свой новый роман «Непрошенная свекровь»!
