Месяц, который Амир дал Ане, превратился в три недели ада для них обоих.
Аня не сдавалась. Она отказывалась от подарков, игнорировала приглашения на ужины, не выходила из своей комнаты, если знала, что шейх в саду. Она перестала есть — не из каприза, а потому что еда, которую приносили служанки, казалась ей отравленной каждой клеткой. Она худела, бледнела, под глазами залегли тёмные круги, но в глазах горел тот же зелёный огонь — огонь сопротивления, который Амир так любил и так ненавидел.
— Господин, она снова не притронулась к еде, — докладывала Фатима-служанка, стоя на пороге кабинета с опущенными глазами. — Уже четвёртый день. Если так пойдёт дальше, она заболеет.
— Пусть, — ответил Амир, не поднимая головы от бумаг. — Пусть голодает. Рано или поздно желудок возьмёт своё.
— Она пьёт только воду. Из-под крана. Ваше вино, соки, чай — всё выливает.
— Упрямая, — он отложил перо и посмотрел в окно, за которым медленно умирал день, окрашивая небо в кроваво-красные тона. — Упрямее, чем я думал.
— Ещё она… — Фатима запнулась.
— Говори.
— Она разорвала платье, которое вы прислали вчера. И бросила колье с бриллиантами в унитаз. Сантехникам пришлось разбирать трубы.
Амир усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только горькое, почти отчаянное восхищение.
— Иди, — сказал он. — Пришли ко мне визиря.
Визирь Ахмед аль-Мансури был старым другом Амира и его самым доверенным советником. Ему было под шестьдесят — седая борода, глубокие морщины на лбу, глаза навыкате, в которых всегда светилась мудрость, замешанная на усталости. Он знал шейха с детства, помогал ему взойти на престол, пережил с ним войны, интриги и смерти близких. Он был единственным человеком, с кем Амир мог говорить начистоту.
Ахмед вошёл в кабинет бесшумно, как призрак. На нём была белая кандура и чёрная накидка, расшитая серебром. В руках — чётки из чёрного агата, которые он перебирал постоянно, механически, как дыхание.
— Ты звал меня, господин? — спросил он, склоняя голову.
— Звал, — Амир встал из-за стола и подошёл к окну. За окном сад тонул в сумерках — фонтаны уже подсвечивались синим и зелёным, пальмы чернели силуэтами на фоне багрового неба. — У нас проблема.
— С девушкой? — Ахмед не спрашивал, утверждал.
— Она ненавидит меня, — Амир повернулся, и впервые за многие годы Ахмед увидел в его глазах растерянность. Не страх — растерянность. Это было страшнее. — Я дал ей всё. Шёлк, бриллианты, косметику. Я кормил её лучшей едой. Я купал её в бассейне с шампанским. Я расчёсывал её волосы, как служанка. Она плюнула мне в лицо.
— Я слышал, — Ахмед кивнул. — Слухи по дворцу распространяются быстро.
— Она разорвала платье от Зухайра Мурада. Такие платья шьют шесть месяцев. Она швырнула бриллиантовое колье в унитаз. Сто тысяч долларов, Ахмед. В унитаз.
— Она гордая. Это понятно.
— Я и раньше встречал гордых, — Амир провёл рукой по волосам, откидывая чёрные кудри со лба. — Шведка, француженка, бразильянка. Все они сдавались через месяц. Через две недели. А эта… эта не сдаётся. Она тает на глазах — не ест, не пьёт — но не сдаётся.
— Ты боишься, что она умрёт?
— Я боюсь, что она сбежит, — Амир ударил кулаком по подоконнику, и мрамор жалобно звякнул. — Третья попытка за две недели. В прошлый раз её нашли у самой стены. Ещё минута — и она была бы в пустыне. А там — или смерть от жажды, или бедуины, которые продадут её на невольничьем рынке в Йемене.
— Может, стоит отпустить? — осторожно спросил Ахмед. — Ты обещал ей месяц. Осталась неделя. Если она не сдастся… твоё слово — закон.
— Я не могу её отпустить, — Амир отвернулся к окну, чтобы Ахмед не видел его лица. — Ты не понимаешь. Она… она другая. Когда я смотрю на неё, я чувствую себя живым. Не шейхом, не правителем, не наследником великой династии. Просто мужчиной. Который хочет, чтобы одна конкретная женщина улыбнулась ему.
— Любовь, — Ахмед покачал головой. — Любовь — плохой советчик, господин.
— Я знаю. Но что мне делать? Сидеть и смотреть, как она умирает от голода в моём собственном доме? Отпустить и потерять навсегда?
Ахмед молчал долго. Чётки перебирались в его руках быстрее обычного — щёлк-щёлк-щёлк. Наконец он поднял глаза и сказал:
— Есть один способ. Но ты не захочешь о нём слышать.
— Говори.
— Магия, — Ахмед произнёс это слово шёпотом, как будто боялся, что стены услышат. — Старые методы. Те, что были запрещены пророком, но всё равно живут в этой земле, как змеи под камнями.
Амир замер.
— Ты предлагаешь мне колдовство? — его голос стал холодным, как зимний ветер в пустыне. — Ты предлагаешь шейху, потомку пророка, обратиться к шайтану?
— Я предлагаю тебе не потерять женщину, которую ты любишь, — Ахмед не отвёл взгляда. — В Дейре, в старом районе, живёт одна женщина. Её зовут Умм-Рашид. Она занимается… этим. Говорят, она может заставить любого человека влюбиться. Даже камень.
— Говорят, — Амир усмехнулся. — Старухины сказки.
— Шейх Рашид, твой двоюродный дед, пользовался её услугами двадцать лет назад. Его третья жена была холодна к нему, как лёд. Через неделю после визита к Умм-Рашид она сгорала от страсти. И умерла от любви к нему. Буквально — сердце не выдержало.
— Она умерла?
— Она была счастлива, — Ахмед пожал плечами. — Выбирай, господин. Или ты смотришь, как Аня угасает, ненавидя тебя каждой клеткой. Или ты рискуешь и делаешь её счастливой. По-настоящему. Навсегда.
Амир смотрел в окно, на звёзды, которые медленно зажигались на небе. Внутри него боролись два человека. Один — шейх, потомок пророка, человек чести и закона. Другой — мужчина, который готов пойти на всё, лишь бы зелёные глаза смотрели на него с любовью, а не с ненавистью.
— Организуй встречу, — сказал он наконец. — С этой Умм-Рашид. И чтобы никто не знал. Ни одна служанка, ни один охранник. Это тайна между нами.
— Будет сделано, господин, — Ахмед склонил голову и вышел.
Амир остался один. Он подошёл к бару, налил себе виски — двойную порцию, без льда — и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения.
— Что ты делаешь со мной, русалка из песка? — прошептал он в пустоту. — Что ты делаешь?
***
Через два дня, в полночь, Амир выехал из дворца.
Никто не знал о его отъезде, кроме Ахмеда и личного водителя, которому было приказано молчать под страхом смерти. Машина — чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами — выскользнула из ворот гаража и нырнула в ночной Дубай, растворившись в потоке огней.
Амир сидел на заднем сиденье и смотрел на город, который проплывал за окном. Днём Дубай был городом будущего — стекло, бетон, золото, небоскрёбы, уходящие в облака. Ночью он превращался в сказку — тысячи огней, подсвеченные пальмы, лунная дорожка на воде в искусственных лагунах. Красиво. Бездушно. Идеально.
Они ехали мимо Бурдж-Халифы, которая светилась, как гигантский световой меч, пронзающий небо. Мимо Дубай-Молла, который даже ночью сверкал витринами. Мимо фонтанов, которые уже не танцевали под музыку, а только мерцали в темноте синими и зелёными огнями.
Потом город начал меняться. Небоскрёбы исчезли, уступив место сначала дорогим виллам с бассейнами, потом — двухэтажным домам с облупившейся штукатуркой, потом — узким улочкам, на которых два «Мерседеса» не разъехались бы. Старый Дубай. Дейра. Место, где время остановилось лет пятьдесят назад.
Машина остановилась у входа в переулок, такой узкий, что даже мотоцикл не проехал бы.
— Дальше только пешком, господин, — сказал водитель, не оборачиваясь.
— Жди здесь, — Амир вышел из машины и шагнул в темноту.
Запахи ударили в нос мгновенно. Дейра пахла историей — тысячами лет истории, спрессованных в пыль, мусор и человеческий пот. Куркума, шафран, кардамон — пряности, которые продавались в лавках, закрытых на ночь, но чьи ароматы въелись в стены так глубоко, что не выветривались никогда. Кошачьи следы — да, именно кошачьи следы, которые Амир чувствовал носом. Запах мочи, шерсти и смерти, который всегда сопутствует большим популяциям уличных кошек. И ещё что-то сладковатое, гнилостное — может быть, дохлая крыса, может быть, подгнившие фрукты, выброшенные за порог.
Амир шёл по переулку, стараясь не касаться стен, которые были влажными и липкими на ощупь. Сверху, с балконов, свисало выстиранное бельё — простыни, рубашки, женские платья — всё это колыхалось на ветру, как призраки. Где-то играла музыка — тягучая, арабская, с заунывным пением муэдзина, который, казалось, плакал о чём-то давно утраченном.
Дом Умм-Рашид был в конце переулка. Амир узнал его по приметам, которые назвал Ахмед: зелёная дверь, выкрашенная свежей краской среди всеобщего запустения, и глиняный горшок с сухими цветами на подоконнике. Ни таблички, ни вывески. Ничего, что выдавало бы обитательницу.
Амир постучал. Три раза. Короткий-длинный-короткий — условный сигнал.
Дверь открылась почти сразу, будто его ждали.
В проёме стояла старуха. Маленькая, ссохшаяся, как мумия, но с глазами — огромными, выцветшими от времени, но цепкими, как когти ястреба. Её кожа была тёмной, почти чёрной, покрытой морщинами, которые складывались в причудливые узоры — может быть, от возраста, может быть, от магии, которая пожирала её изнутри. На руках — странные татуировки хной: змеи, скорпионы, луны и звёзды, сплетённые в замысловатые вязи, которые, казалось, шевелились в темноте.
— Заходи, шейх, — сказала она голосом, похожим на шорох сухих листьев. — Я знала, что ты придёшь.
— Откуда ты знаешь, кто я? — спросил Амир, переступая порог.
— Я знаю всё, что нужно знать, — она усмехнулась, обнажив беззубый рот. — И даже то, что не нужно. Проходи. Не бойся. В этом доме никто не умирал. По крайней мере, быстро.
Внутри дом оказался больше, чем казался снаружи. Комната, в которую он попал, была заставлена всяким хламом — сушёные травы, пузырьки с разноцветными жидкостями, куски ткани, кости животных, свечи, амулеты. В углу висела клетка с чёрной вороной, которая смотрела на Амира немигающими глазами и не издавала ни звука. Пахло здесь ещё сильнее — ладаном, миррой, чем-то кислым, похожим на прокисшее молоко, и ещё — кровью. Свежей кровью.
— Садись, — Умм-Рашид указала на низкую тахту, покрытую выцветшим ковром. Сама уселась напротив, на подушки, скрестив ноги по-турецки. — Рассказывай. Что за девушка? Откуда? Почему не поддаётся?
— Её зовут Аня, — начал Амир, и голос его дрогнул — впервые за много лет. — Она русская. Я нашёл её в пустыне, на грани смерти. Спас. Привёз во дворец. Дал всё, что только можно дать женщине. Она меня ненавидит.
— Ненавидит, — старуха кивнула, как будто это было самым обычным делом. — Закономерно. Ты её похитил. Запер. Лишил свободы.
— Я спас ей жизнь!
— Какая разница мертвецу, что его убило — пуля или любовь? — Умм-Рашид достала откуда-то трубку — длинную, изогнутую, с чашечкой, полной дымящейся смеси. Затянулась, выпустила клуб дыма. — Она хочет свободы. Ты хочешь её любви. Ваши желания несовместимы. Поэтому ты пришёл ко мне.
— Ты можешь заставить её полюбить меня? — спросил Амир прямо.
— Заставить? Нет, — старуха покачала головой, и седые космы закачались, как змеи. — Любовь нельзя заставить. Но можно открыть сердце. Сделать его восприимчивым. Как семя в земле. Я могу посадить семя. А поливать и ухаживать будешь ты.
— И что для этого нужно?
— Недёшево, — Умм-Рашид выпустила ещё одно облако дыма. — Не деньгами. Я не беру деньги. Я беру то, что дороже.
— Что именно?
— Её волосы. Несколько. Не много, три-четыре. Но они должны быть вырваны с корнем, чтобы связь была крепкой. Твоя кровь. Из мизинца левой руки. Песок с могилы девственницы — есть у меня такое место, не волнуйся. И слюна чёрной кобры. Её мне придётся добывать самой. Это опасно. Я могу умереть.
— Ты не умрёшь, — Амир посмотрел ей прямо в глаза. — Ты слишком стара, чтобы умирать.
— Или слишком стара, чтобы жить, — она засмеялась, и смех был похож на карканье вороны. — Будь по-твоему, шейх. Принесёшь волосы и кровь — сделаю обряд. Через три дня. В полнолуние.
— Почему в полнолуние?
— Потому что луна управляет водой, а вода — это эмоции. А любовь — самая сильная эмоция, — Умм-Рашид погасила трубку и встала, показывая, что аудиенция окончена. — Приходи в полночь. И принеси её волосы. Не обманывай — я узнаю, если они будут не её. И тогда я нашлю на тебя проклятие, от которого не спасёт ни твой дворец, ни твои охранники.
— Я не обманываю, — Амир встал. — Я шейх.
— Шейхи лгут чаще нищих, — старуха открыла дверь. — Иди. Я буду ждать.
Он вышел в переулок, и холодный ночной воздух ударил в лицо, смывая запах колдовства. Амир глубоко вдохнул и пошёл к машине, чувствуя, как внутри него поселился червячок сомнения — маленький, но противный.
«Правильно ли я делаю? — думал он. — Магия — это грех. Пророк запрещал. Но пророк не знал Аню. Пророк не знал, каково это — смотреть в зелёные глаза, которые тебя ненавидят».
— Домой, господин? — спросил водитель, когда Амир сел в машину.
— Да. И чтобы никто не знал, где мы были.
Машина тронулась, и огни ночного Дубая снова поплыли за окном, но Амир их не видел. Он видел только её. Аню. Русую, веснушчатую, с горящими ненавистью глазами. И понимал: он готов на всё. Даже на колдовство. Даже на грех. Даже на проклятие, если старуха не ошиблась.
***
Следующим утром Амир позвал к себе служанку Амину.
Амина была той самой филиппинкой с большими испуганными глазами, которая работала в комнате Ани. Она была тихой, незаметной, истеричной — идеальной исполнительницей для деликатных поручений. Амир вызвал её в кабинет, когда во дворце было тихо — час сиесты, когда все обитатели спали или отдыхали в тени.
— Ты знаешь, что я могу с тобой сделать, если ты меня ослушаешься? — спросил он, не глядя на неё.
Амина упала на колени, не поднимая головы.
— Да, господин.
— Я хочу, чтобы ты принесла мне волосы Ани. Не выпавшие. Не отрезанные. Вырванные с корнем. Три-четыре волоска.
— Господин… — Амина подняла глаза, и в них был ужас. — Она проснётся. Она почувствует боль. Она будет кричать.
— Она всегда кричит, — равнодушно сказал Амир. — Это ничего не меняет. Сделай это, пока она спит. Она спит крепко, я дал ей вчера снотворное в воде. Она не проснётся.
— Если она узнает…
— Не узнает, — он встал и подошёл к ней, нависая, как скала. — Или ты сделаешь это, или я прикажу охранникам вырвать волосы у тебя. Все. С корнем. Поняла?
— Поняла, господин, — прошептала Амина, и слезы покатились по её щекам.
— Ступай.
Она вышла, шатаясь, как пьяная. Амир остался один и долго смотрел на свои руки — сильные, ухоженные, с перстнями на пальцах. Руки, которые никогда не работали физически, но которые были способны на многое. Даже на это.
***
В ту же ночь, когда Аня спала в своей комнате, убаюканная снотворным, которое Амир подсыпал ей в воду (он делал это уже три дня, и она не подозревала), Амина бесшумно прокралась в спальню.
Луна светила в окно, заливая комнату серебряным светом. Аня лежала на спине, раскинув руки, и волосы её разметались по подушке, как золотая река. Она была бледной, худой — голодовка сделала своё дело — но всё равно красивой. Такой красивой, что у Амины сжалось сердце.
— Прости меня, госпожа, — прошептала она, — но я не могу ослушаться.
Она осторожно взяла прядь волос у самого корня и резко дёрнула. Аня вздохнула во сне, наморщила лоб, но не проснулась. Амина быстро спрятала три волоска с корнями в маленький шёлковый мешочек, который ей дал Амир, и так же бесшумно выскользнула из комнаты.
Волосы были у него.
***
В ночь полнолуния Амир снова поехал в Дейру.
На этот раз он не взял водителя — приехал на чёрном «Лексусе», который оставил на соседней улице, чтобы не привлекать внимания. В кармане его кандуры лежал шёлковый мешочек с волосами Ани. На мизинце левой руки — пластырь, скрывающий свежий порез. Свою кровь он взял сам, перед отъездом, полоснув мизинец острым, как бритва, ножом.
Умм-Рашид ждала его.
Дом её в эту ночь выглядел иначе. Все окна были завешены чёрной тканью, внутри горели только свечи — десятки, сотни свечей, расставленных по полу, по полкам, по подоконникам. В воздухе пахло ладаном, полынью и ещё чем-то животным, первобытным. Ворона в клетке молчала — даже она, казалось, затаила дыхание.
— Пришёл, — старуха сидела в центре комнаты на подушках, и перед ней стояла медная чаша — глубокая, с выцарапанными на ней арабскими письменами. — Принёс?
Амир протянул мешочек. Умм-Рашид взяла его дрожащими пальцами, высыпала волосы на ладонь, поднесла к глазам.
— Её, — кивнула она. — Чувствую запах. Молодая, здоровая. Злая. Это хорошо. Злость — сильная эмоция, её легче переплавить в любовь.
— Что дальше? — спросил Амир.
— Раздевайся до пояса и садись напротив, — она указала на подушки у себя за спиной. — Руку давай. Левую.
Амир снял кандуру, оставшись в одних брюках, сел на подушки. Умм-Рашид содрала пластырь с его мизинца, посмотрела на свежий порез.
— Хорошо, — сказала она. — Крови достаточно. Теперь — молчи и не двигайся. Что бы ты ни увидел, что бы ни услышал — не двигайся. Иначе всё пропало.
Она начала ритуал.
Сначала она зажгла что-то в небольшой глиняной плошке — смесь трав и смол, которые задымили густым, едким дымом. Дым был чёрным, тяжёлым, он не поднимался вверх, а стелился по полу, как живой, обвивая ноги Амира холодными щупальцами. Потом она взяла щепотку песка — того самого, с могилы девственницы — и бросила в медную чашу. Песок засветился изнутри бледным, призрачным светом.
— Кровь, — прошептала старуха, и Амир, повинуясь, выдавил из мизинца несколько капель в чашу. Кровь упала на песок и зашипела, как вода на раскалённой сковороде.
— Волосы, — она бросила в чашу волосы Ани. Те загорелись тонкими синими огоньками и сгорели в мгновение ока, оставив после себя запах палёного шёлка.
Умм-Рашид достала откуда-то маленькую стеклянную ампулу с мутной желтоватой жидкостью.
— Слюна чёрной кобры, — сказала она, откупоривая ампулу. — Стоила мне двух пальцев на левой руке, но ты не переживай, они отрастут. Через год-другой.
Она вылила жидкость в чашу. Та смешалась с кровью, пеплом от волос и светящимся песком, закипела, забулькала, изменила цвет на тёмно-зелёный — цвет болотной тины, цвет яда, цвет смерти.
— Теперь — главное, — старуха закрыла глаза и начала читать.
Она читала на арабском, но звуки были неправильными. Казалось, она читала суры из Корана, но наоборот — задом наперёд, выворачивая слова наизнанку. В комнате стало холодно — так холодно, что у Амира побежали мурашки по коже. Свечи замигали, тени заметались по стенам, и ворона в клетке вдруг забилась, закаркала, забила крыльями, вырывая перья.
— Ш-ш-ш, — прошипела Умм-Рашид, и ворона замолкла, упав на дно клетки, как подстреленная.
Дым, который до этого стелился по полу, начал подниматься. Он закручивался спиралью, принимал формы — то лица, то змеи, то неведомого зверя с горящими глазами. Чаша с зельем засветилась ярче — зелёный свет стал ослепительным, и Амир зажмурился.
— Пей, — голос старухи был уже не её — низкий, чужой, мужской. — Пей, и она полюбит тебя.
Амир открыл глаза. Чаша стояла перед ним, и зелёная жидкость в ней кипела, пузырилась, издавала запах, которого он никогда не чувствовал — запах цветущего сада после дождя, и одновременно запах могилы.
Он взял чашу обеими руками и поднёс к губам.
— Аня, — прошептал он. — Я делаю это ради тебя.
И выпил.
Жидкость была горькой, как полынь, жгучей, как огонь, и холодной, как лёд. Она скользнула в горло, обжигая пищевод, и опустилась в желудок тяжелым камнем. Амир закашлялся, выронил чашу, и та покатилась по полу, звеня.
— Теперь жди, — сказала Умм-Рашид обычным голосом. — Три дня. Через три дня она проснётся с любовью в сердце. Или не проснётся вообще.
— Что значит — не проснётся? — Амир схватил её за плечо. — Ты сказала, что всё будет в порядке!
— Я сказала, что она полюбит, — старуха сбросила его руку, как надоедливую муху. — Я не говорила, что выживет. Всё зависит от неё. Если её сердце слишком закрыто — оно может не выдержать. Как у жены шейха Рашида.
— Ты… — Амир вскочил, и кулаки его сжались. — Ты обманула меня?
— Я сказала правду, — Умм-Рашид не двинулась с места, только глаза её — выцветшие, но цепкие — блеснули в темноте. — Магия — это риск, шейх. Ты хотел получить любовь любой ценой. Вот цена. Может быть, её жизнь. Может быть, твоя душа. Может быть, ничего. Посмотрим.
Амир стоял посреди комнаты, тяжело дыша. В голове шумело, в груди жгло, в желудке ворочался камень.
— Полюбит — да, — сказала старуха ему в спину, когда он направился к двери. — Но если узнает правду — возненавидит сильнее смерти. Запомни это, шейх. И моли Аллаха, чтобы она никогда не узнала.
Амир вышел в ночь, не оглядываясь. Луна стояла высоко, полная, круглая, как чаша, из которой он только что пил. Её свет казался ему теперь не серебряным, а зелёным — цвета ревности, цвета яда, цвета чужой, навязанной любви.
— Что я наделал? — прошептал он, садясь в машину. — Что я наделал, Аллах?
Но ответа не было. Была только тишина пустыни, которая всё слышала, но никогда не отвечала.
***
Два дня Амир не выходил из своих покоев.
Он сидел в кресле у окна, смотрел на сад и курил. Курил много — свой любимый табак с вишнёвым вкусом, который всегда приносил ему успокоение. Но сейчас табак не помогал. Вкус был горьким, дым — едким, и ничего не могло заглушить ту тревогу, которая грызла его изнутри, как крыса грызёт стену.
— Господин, вы не ели второй день, — Ахмед стоял на пороге, глядя на него с беспокойством. — Вы себя убьёте.
— А какая разница? — Амир выпустил клуб дыма. — Если она умрёт, я последую за ней.
— Вы шейх. У вас есть обязанности перед народом.
— Мой народ меня не любит. Мои жёны меня не любят. Единственная, кого я хочу, чтобы меня любила, сейчас лежит в своей комнате и умирает от голода и магии, которую я в неё влил.
— Вы не знаете, умрёт ли она, — Ахмед подошёл ближе и положил руку на плечо Амира. — Возможно, завтра она проснётся с улыбкой.
— А возможно — нет.
— Узнаем завтра.
Амир ничего не ответил. Он снова затянулся и уставился в окно, на сад, который цвел и благоухал, не обращая внимания на его страдания. Розы были красными, как кровь. Фонтаны — прозрачными, как слёзы. Пальмы шелестели листьями, как будто шептали молитвы.
«Если она умрёт, — думал Амир, — я прикажу снести этот сад. Я вырублю пальмы, засыплю фонтаны песком, выжгу розы. Я сделаю из этого места пустыню. Настоящую пустыню. Потому что без неё здесь не будет ничего. Ни красоты, ни жизни, ни смысла».
Он затушил трубку о подоконник и закрыл глаза. И в темноте закрытых век ему явилось её лицо — зелёные глаза, веснушки на переносице, потрескавшиеся от обезвоживания губы. И губы эти шевелились, произнося слова, которые он никогда не слышал, но знал наизусть: «Ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу».
— Завтра, — прошептал Амир. — Завтра всё изменится. Или кончится.
***
Аня в ту ночь не спала.
Она стояла в саду, у самого большого фонтана, и смотрела на луну. Луна была полной — огромной, жёлтой, как лицо древней богини, которая смотрит на землю с высоты и всё видит, но ничего не может изменить.
Последние дни были странными. Она по-прежнему не ела — только пила воду, боясь отравы. По-прежнему не выходила к шейху, когда он звал. По-прежнему разрывала платья и швыряла украшения в стены. Но внутри неё что-то менялось. Что-то, чему она не могла дать название.
Сегодня, когда Амир расчёсывал её волосы — он приходил каждый вечер, и она уже не сопротивлялась, потому что сил не было — она вдруг поймала себя на мысли, что его пальцы приятно скользят по коже головы. Что его голос, когда он говорит «спокойной ночи», звучит не как приказ, а как пожелание. Что от него пахнет удом и табаком, и этот запах перестал быть ей противным.
— Нет, — прошептала она, глядя на луну. — Это не я. Это не мои чувства. Это он меня ломает. Это он меня меняет.
Но сердце не слушалось. Оно билось быстрее, когда он входил в комнату. Оно замирало, когда он уходил. Оно — она чувствовала это с ужасом — начинало его хотеть.
Аня прижала руку к груди, туда, где билось сердце. И вдруг почувствовала тепло. Странное тепло, которое разливалось изнутри, как будто кто-то зажёг маленький костёр прямо в её душе. Тепло было приятным и пугающим одновременно. Оно шептало ей на ухо чужим голосом: «Амир. Амир. Амир».
— Что со мной происходит? — прошептала она в темноту. — Что вы со мной сделали?
Ответа не было. Только луна смотрела на неё своим жёлтым глазом, и вода в фонтане журчала, как будто смеялась. Смеялась над ней, над её борьбой, над её ненавистью, которая медленно, но верно превращалась в нечто другое.
Аня опустилась на мраморный бортик фонтана и заплакала. Но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы непонятной, страшной, нежеланной радости, которая росла в груди, как цветок в пустыне — вопреки всему, вопреки ей самой, вопреки здравому смыслу.
— Завтра, — прошептала она, глядя на луну. — Завтра всё изменится. Или кончится.
Она не знала, что завтра действительно изменит всё. Что её сердце, которое она так берегла от него, больше не будет ей принадлежать. Что она полюбит его — по-настоящему, глубоко, навсегда. И что эта любовь будет самой сладкой и самой горькой вещью в её жизни.
Луна качнулась на небе, и тени в саду зашевелились, как живые. Аня смотрела на них, и ей казалось, что кто-то невидимый наблюдает за ней из темноты — жёлтыми глазами, похожими на глаза кобры. Она вздрогнула, встала и пошла в дом, не оглядываясь.
Но тепло в груди не уходило. Оно росло, пульсировало, пело.
И Аня поняла: она пропала.
Продолжение здесь:
Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Начало здесь:
P.s С любовью, Виктория)