— Ты думала, это мираж? — его голос, низкий и вкрадчивый, пробивался сквозь звон в ушах. — Нет, Аня. Миражи не спасают жизни.
Она не могла открыть глаза. Веки стали чугунными, язык распух и прилип к нёбу, а где-то глубоко в груди билась последняя, обезумевшая от жажды птица — её сердце. Песок скрипел на зубах. Песок был везде: под ногтями, в волосах, в складках одежды, которая превратилась в жесткую, колючую корку. Она хотела ответить, но из горла вырвался только сиплый, похожий на скрежет ржавого металла звук.
— Тише, — его пальцы, прохладные и уверенные, коснулись её лба. — Ты в безопасности. Теперь ты в безопасности.
Аня провалилась в темноту, и темнота была мягкой, как самый дорогой бархат. В этой темноте не было песка. Не было солнца, которое последние двадцать четыре часа плавило её мозг через тонкую кость черепа. Не было этого бесконечного, равнодушного неба, которое смотрело на неё сверху миллионом жестоких, слепых глаз. Там, в темноте, пахло мамиными пирожками с капустой, и школьным коридором после уроков, и дождём — обычным московским дождём, который она раньше ненавидела за серость и слякоть. Там она была дома.
Но дом был за семь тысяч километров.
***
Две недели назад.
Москва задыхалась в июньском плену. Воздух стоял такой плотный, что его можно было резать ножом, и Аня, сидя в своей квартире-студии на двадцать пятом этаже панельной многоэтажки на окраине, чувствовала, как пот стекает по позвоночнику тонкими, назойливыми ручейками. Она отодвинула ноутбук, на котором мерцала открытая вкладка с достопримечательностями Дубая, и посмотрела на своё отражение в темном окне.
Из темноты на неё смотрела молодая женщина с длинными русыми волосами, собранными в небрежный пучок на затылке. Зеленые глаза — тот самый оттенок летней листвы после дождя, которым её бабушка всегда восхищалась — были обведены темными кругами от недосыпа. На переносице россыпью рассыпались веснушки, которые Аня в детстве ненавидела, а теперь почти полюбила — они делали её лицо не просто красивым, а живым, настоящим, без этой пластиковой кукольности, которую так ценят в инстаграм-моделях.
— Двадцать два года, выпускница истфака с красным дипломом, и единственная работа, которую я нашла, — это водить толпы туристов по пустыне, — прошептала она в пустоту комнаты. — Гениально, Аня. Просто гениально.
Квартира-студия была размером с хорошую кладовку — двадцать восемь квадратных метров, на которых умещались крошечная кухня с плитой, где из двух конфорок работала только одна, раскладной диван, скрипящий при каждом движении, и письменный стол, на котором сейчас царил хаос из распечаток, путеводителей и закладок на арабском языке. Арабский она учила три месяца — не свободно, конечно, но основные фразы, цифры, правила этикета выучила назубок. «Шукран», «афуан», «мархаба». Этого должно было хватить, чтобы не опозориться перед туристами и местными.
Она включила кондиционер — старую громоздкую коробку под потолком, которая дребезжала, как отбойный молоток — и открыла очередную вкладку с историей эмиратов. Пески, нефть, шейхи, бедуины, верблюды. Всё это казалось ей какой-то сказкой из «Тысячи и одной ночи», только вместо Аладдина и ковров-самолетов были небоскребы, торговые центры и роскошные отели.
Она мечтала заработать. Летний поток туристов в Дубае — это десятки тысяч людей, которые готовы платить за эмоции, за впечатления, за возможность сфотографироваться на фоне заката в пустыне. За три летних месяца можно было отложить сумму, которой хватит на первый взнос по ипотеке за однушку в Москве. Свою собственную однушку. С отдельной кухней и окнами во двор, где по утрам орут голуби. Мечта, которая казалась одновременно и реальной, и совершенно недостижимой.
Завибрировал телефон. На экране высветилось фото мамы — женщина с такой же россыпью веснушек и такими же зелеными глазами, только с более глубокими морщинами вокруг них, улыбалась с садового участка, держа в руках огромный букет пионов. Аня провела пальцем по экрану.
— Мамуль, привет.
— Анютка, ты одна? Не спишь ещё? Смотри, уже час ночи!
Голос мамы звенел от беспокойства, смешанного с привычной для всех матерей интонацией «я-же-говорила». Аня вздохнула и откинулась на спинку скрипучего стула.
— Мам, я учу. Перелет через три дня, а я ещё половину маршрута не выучила.
— Боже мой, дочка, ну зачем тебе это? Ты же историк! Ты могла бы в школе работать, как я, или в музее. А ты едешь в эту… как её… пустыню! Там же жара, там же эти арабы со своими порядками!
— Мам, — Аня потерла переносицу, чувствуя, как начинается привычный спор, который они вели каждые два дня уже месяц, — во-первых, в школе я работать не хочу. Ты сама жалуешься на зарплату и на детей. Во-вторых, это работа мечты для начала карьеры. Три месяца — и у меня будет на руках сумма, которую я в Москве за два года не заработаю.
— А если что случится?
— Что может случиться? — Аня улыбнулась, стараясь придать голосу максимально беззаботное звучание. — Мам, это Дубай. Один из самых безопасных городов в мире. Там камеры на каждом столбе, за драку могут депортировать, а женщинам вообще внимания лишнего не оказывают, если они не ходят голыми.
— Аня!
— Шучу, шучу. Ну правда, мамуль, тут безопаснее, чем в метро в час пик. Вспомни прошлый месяц, когда у тебя на "Курской" сумку вытащили.
Мама замялась. Это был её больной пункт — когда у неё самой украли кошелек с пенсией. Аня знала, что этот аргумент сработает. Мама вздохнула, и в этом вздохе слышалось всё — и страх, и гордость, и то самое чувство вины, которое испытывают все родители, когда дети уезжают.
— Звони каждый день, — наконец сказала мама. — И по скайпу. Я хочу видеть твоё лицо, а не просто слышать голос.
— Каждый день, мамуль. Обещаю.
— И чтобы панамку носила. Знаю я эти кондиционеры, простудишься на жаре.
— Обязательно.
— И мужиков этих… ну их… чтобы не было.
— Мама!
— Я серьёзно! Приедешь с пузом — я тебя убью, а потом себя.
— Мам, всё будет хорошо. Я работаю, а не замуж выхожу.
Они поговорили ещё минут пятнадцать — мама рассказала, что на участке расцвели гладиолусы, что соседка снизу снова заливала их квартиру, что в местном магазине подорожал хлеб. Аня слушала вполуха, машинально перебирая конспекты на столе. В ушах уже звучали названия мечетей, башен и торговых центров. Бурдж-Халифа. Дубай-Молл. Пальма Джумейра. Деревня бедуинов.
— Ну всё, мамуль, поздно уже. Я тебе завтра позвоню перед вылетом.
— Целую, дочка. Ангел-хранитель с тобой.
— И с тобой.
Аня отключилась и уставилась в потолок. «Ангел-хранитель», — повторила она про себя, и почему-то эти слова отозвались в груди странной, тянущей тревогой. Она отогнала её, как назойливую муху, и снова уткнулась в конспекты.
***
Через три дня, в пять утра по московскому времени, она стояла в зале вылета Домодедово с огромным рюкзаком за спиной и таким же огромным чувством свободы в груди. Вокруг суетились люди — кто-то бежал на регистрацию, кто-то пил кофе в забегаловке с пластиковыми стульями, кто-то орал на детей, которые разлили сок на новенькие кроссовки. Обычный утренний хаос, который она знала с детства.
Телефон завибрировал — мама прислала сообщение: «Вылетаешь? С богом! Не забудь шарф в самолете, там кондиционеры зверствуют». Аня улыбнулась, набрала быстрое «всё ок, лечу», и отключила телефон до посадки.
Самолёт летел восемь часов. Сначала она смотрела фильм — какую-то романтическую комедию, где героиня в конце обязательно выходила замуж за миллионера. Потом попыталась поспать, но кресло было неудобным, а сосед слева — толстый мужчина в полосатой рубашке — храпел так, что вибрировали подлокотники. Тогда она открыла ноутбук и принялась перечитывать заметки о Дубае.
Там было всё: история маленькой рыбацкой деревни, которая за полвека превратилась в город будущего; шейхи, которые правили железной рукой, но при этом строили школы, больницы и самые высокие здания в мире; правила для туристов — не целоваться на публике, не ходить в шортах в мечети, не фотографировать женщин без разрешения. И, конечно, пустыня. Бескрайняя, золотая, опасная и прекрасная.
«Самое главное, — прочитала она в одном из путеводителей, — никогда не отклоняться от маршрута во время сафари по пустыне. Пустыня не прощает ошибок».
Она запомнила это, но тогда эти слова показались ей просто строчкой из инструкции — сухой и безжизненной, как песок.
***
Дубай встретил её стеной горячего воздуха.
Когда трап самолёта открылся, и первые пассажиры шагнули в здание аэропорта, Аня почувствовала, что её легкие наполнились чем-то жидким и тяжёлым. Это была не просто жара — это был удар. Мощный, оглушительный, сбивающий с ног. Даже кондиционеры в здании аэропорта, которые работали на полную мощность, не могли полностью убить этот запах пустыни — сухой, пыльный, с едва уловимыми нотами специй и бензина.
Она вышла в зону прилёта, и глаза разбежались. Всё было блестящим, новым, огромным. Мраморные полы, стеклянные стены, золотые лифты, пальмы в кадках высотой до второго этажа. По эскалаторам сновали люди в белых кандура и чёрных абайях, рядом с ними — туристы в шортах и панамах, с картами и телефонами в руках.
— Аня! — крикнул кто-то сбоку. — Аня, сюда!
Она обернулась и увидела Колю.
Он был выше неё на голову, крепкий, с широкими плечами и мощной шеей, которая сразу выдавала в нём человека, занимавшегося спортом или военным делом. На нём была белая рубашка с коротким рукавом, из-под которой виднелись накачанные бицепсы с татуировкой — какая-то арабская вязь, которую Аня не разобрала. Лицо у Коли было открытым, с крупными чертами, бородой — такой густой и ухоженной, что Аня невольно позавидовала. Но главное — глаза. Серые, цепкие, с прищуром человека, который привык всё замечать и анализировать. Глаза бывшего военного.
— Привет, — она улыбнулась, поправляя лямку рюкзака. — Ты встречающий?
— Я Коля, твой напарник на первый месяц, — он пожал ей руку — крепко, но не ломая кости. — Будешь водить туристов, я буду подстраховывать. Челночный бег по пустыне.
— Челночный бег?
— Ну да, — он ухмыльнулся, и в улыбке его мелькнуло что-то озорное, несмотря на серьёзный вид. — Туда — сафари, обратно — ужин с танцами. Утром — верблюды, вечером — дюны. Глаза замылятся через неделю.
Они прошли к стоянке такси — длинной веренице лексусов и кадиллаков белого цвета, которые стояли под навесом, сверкая на солнце. Коля открыл перед ней дверцу, и она нырнула в прохладный кожаный салон, где пахло дорогим освежителем — чем-то цитрусовым, с нотками сандала.
— Ты в какой гостинице остановилась? — спросил Коля, когда машина выехала на шоссе.
— В «Аль-Барари», это недалеко от аэропорта, — ответила Аня, глядя в окно.
За стеклом проплывал город, который одновременно казался ей съёмочной площадкой фильма о будущем и древней сказкой. Небоскребы с зеркальными фасадами отражали солнце так, что глаза слезились. Автомагистраль шириной в десять полос была забита машинами, но движение шло плавно и организованно — никаких тебе московских заторов с бесконечными сигналами и матами.
— Слушай, а ты как сюда попал? — спросила Аня, чтобы заполнить тишину. — В смысле, в гиды?
— А я не гид, — Коля усмехнулся. — Я водитель. А ещё психолог, нянька и вышибала в одном лице. Туристы — они разные бывают. Кому-то в пустыне страшно, кто-то напиться хочет, а кто-то думает, что раз Дубай — то можно всё. А местные это не любят.
— Так ты бывший военный?
— Был старшим прапорщиком в Таджикистане, три года назад уволился, думал — буду в охранниках работать. А тут друг предложил — приезжай, в Дубае деньги платят нормальные, не то что в Москве. Вот я и приехал. Уже год здесь.
Он замолчал, и в этой паузе Аня вдруг остро осознала, что сидит в такси с незнакомым мужчиной, едет в гостиницу в стране, где закон шариата работает жёстче, чем любой кодекс, и что её единственная связь с домом — это телефон, который она забыла включить после полета. На секунду ей стало страшно. Но только на секунду.
— Коля, а в пустыне правда опасно? — спросила она тихо.
— Опасно, если дураком быть, — ответил он, не поворачивая головы. — Если соблюдать правила, воду брать, с маршрута не сворачивать — то ничего не случится. А если чудить — то можно и заблудиться, и верблюда взбесить, и в песок провалиться.
— В песок провалиться?
— Зыбучие пески, — Коля пожал плечами. — Редкость, но бывает. Не боись, я тебя и группу буду пасти, как чабан овец.
— Спасибо, — сказала Аня, и в этом «спасибо» прозвучало больше благодарности, чем она хотела показать.
***
Гостиница «Аль-Барари» оказалась скромным трёхэтажным зданием в районе, где жили гастарбайтеры из Индии и Филиппин. Номер на втором этаже был маленьким, но чистым: кровать с хрустящим бельём, пластиковый столик, кондиционер, который грохотал так же громко, как московский, и окно, выходящее во двор с сухим фонтаном. Аня бросила рюкзак, приняла душ — вода была прохладной, с запахом хлорки — и рухнула на кровать.
Завтра первый рабочий день.
Она закрыла глаза и попыталась представить себе пустыню. Золотой песок, барханы, закат. Верблюды и бедуины в длинных одеждах. Туристы с телефонами на селфи-палках. Всё это казалось таким далёким, почти нереальным, но в то же время — таким манящим.
Она проспала четырнадцать часов и проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь.
— Аня! — голос Коли звучал с той стороны. — Подъём! Группа через час!
Она вскочила, сбросив на пол простыню. За окном уже вовсю светило солнце — белое, безжалостное, ослепительное. На часах было семь утра. Она быстро натянула джинсы, футболку, повязала на шею лёгкий шарф — на случай, если придется заходить в мечеть — и открыла дверь.
Коля стоял в коридоре с двумя стаканами кофе.
— Держи, — он протянул один. — Здесь без кофе никак. Местный — с кардамоном, крепкий, как молитва муэдзина.
— Спасибо, — она сделала глоток. Кофе был густым, терпким, с привкусом чего-то пряного. — Слушай, а группа кто?
— Пёстрая, — Коля пожал плечами. — Восемь человек. Толстая американка с дочкой-подростком, пара пенсионеров из Германии, два IT-шника из Питера. И ещё один индус — но он, похоже, подсел к нам по ошибке, потом разберёмся.
— И куда мы их везём?
— Классика, — Коля усмехнулся. — Сначала сафари на джипах по дюнам, потом лагерь бедуинов, ужин, танцы живота. К одиннадцати вечера все должны быть в гостиницах. Никаких отклонений от маршрута.
— Никаких отклонений, — эхом повторила Аня, и в этом повторении ей вдруг послышалось что-то зловещее. Что-то, что ещё не случилось, но уже висело в воздухе, как запах грозы перед бурей.
***
Микроавтобус, поданный к гостинице в половине девятого, был белым, с затемненными стеклами и надписью на арабском и английском: «Пустынное приключение». Внутри было прохладно и пахло кожей и бензином. Аня заняла место рядом с водителем, Коля устроился в конце салона, где мог видеть всех туристов.
Первыми пришли пенсионеры из Германии — Ганс и Грета, оба в панамах, с фотоаппаратами на шеях и одинаковыми белыми кроссовками. Ганс был высоким, сутулым, с аккуратной седой бородкой; Грета — маленькой, кругленькой, с розовыми щеками и таким количеством золотых украшений, что она позвякивала при каждом шаге.
— Гутен морген! — сказала она, улыбнувшись Ане. — Вы гид?
— Yes, I'm Anna, — ответила Аня на английском, потому что немецкого не знала. — Welcome to Dubai.
— О, русиш? — Грета перешла на русский с сильным акцентом. — Мы в ГДР учили. Айн бисхен. Вы москвич?
— Из Москвы, да.
— О, прекрасный город. Мы были там в девяносто первом, — Ганс подал голос, и голос у него был басовитым, как у церковного служки. — Там тогда было… интересно.
Аня вежливо улыбнулась, мысленно перебирая даты. 1991 год. Распад Союза. Не время для туризма, но пенсионерам виднее.
Следующей подошла американка — Сьюзан, женщина лет пятидесяти, с пышными формами, одетая в ярко-розовую майку и бежевые шорты, из-под которых виднелись целлюлитные ляжки. Её дочь Бриттани, девочка лет шестнадцати, была полной копией матери — такие же светлые волосы, такой же округлый нос, такие же голубые глаза, с той лишь разницей, что она носила чёрный топ с надписью «Bad Girl» и джинсовые шорты, едва прикрывавшие ягодицы.
— Oh my God, look at this heat! — провозгласила Сьюзан, вытирая пот со лба. — It's like an oven out there!
— Don't worry, — ответила Аня, — in the desert it's even hotter. But we have air conditioning in the cars.
— Hotter? — Бриттани закатила глаза. — This is so lame. Why did we even come here?
— Because your father paid for it, — отрезала Сьюзан. — Now get in the car and shut up.
Аня заметила, как Коля переглянулся с водителем — местным арабом в белой рубашке и клетчатой куфии. Тот понимающе кивнул.
Последними подошли двое IT-шников из Питера — Антон и Денис. Обоим было около тридцати, оба были в одинаковых футболках с надписью «404 — sense not found» и стрижками под ноль, сделанными по скидке. Антон был повыше, с тонкой бородкой и очками в тонкой оправе; Денис — покрепче, с веснушками на лице и вечной ухмылкой.
— О, наша гидесса! — Антон пожал Ане руку. — Вы из Москвы? Я по акценту понял.
— Из Москвы, да. А вы из Питера, я тоже по акценту догадалась.
— Во-о-от, — протянул Денис. — Сразу видно своих. А вы в Дубае давно?
— Третий день.
— И как оно? Не страшно? Я слышал, тут за поцелуи на улице в тюрьму сажают.
— Не сажают, — улыбнулась Аня. — Но штрафуют. Так что лучше не целоваться.
— Обидно, — Денис вздохнул. — А я уже настроился на романтику с местными красавицами.
— С местными красавицами вообще никак, — вставил Коля из конца салона. — Они замужем или под защитой мужчин. Один неудачный взгляд — и вы улетаете домой в гипсе.
— Шутка? — Антон побледнел.
— Не совсем, — Аня почувствовала, что должна смягчить ситуацию. — Просто уважайте культуру. И всё будет хорошо.
Микроавтобус тронулся, и через сорок минут они уже выехали за пределы города. Аня смотрела в окно, как небоскребы постепенно исчезают, уступая место сначала пригородам с заправками и складами, а потом — песку. Сначала песок был сероватым, перемешанным с камнями и строительным мусором. Но чем дальше они уезжали, тем чище и золотистее становился песок.
К десяти утра они добрались до стоянки джипов — десятка ярко-оранжевых машин с открытым верхом, которые стояли под навесом. Водители — местные парни в белых рубашках и с банданами на головах — уже ждали. Они курили, пили чай из маленьких стаканчиков и о чём-то громко разговаривали на арабском.
— Сейчас всё объясню, — Аня вышла из автобуса и повернулась к группе. — Вы садитесь в джипы по четыре человека. Едем по дюнам — это будет примерно час активного вождения. Очень тряско, много резких поворотов, подъёмов и спусков. Если у кого-то слабый вестибулярный аппарат — лучше остаться здесь.
— А если я блювану? — спросил Денис, и Антон прыснул.
— Тогда будет не очень приятно вашим соседям, — спокойно ответила Аня. — Поэтому, пожалуйста, потерпите. Пакеты есть в каждой машине.
— Oh my God, I can't do this, — заныла Бриттани. — Mom, I'll throw up for sure.
— You'll be fine, — отрезала Сьюзан. — Stop complaining.
Аня распределила туристов по машинам. Сама она села в головной джип вместе с водителем, которого звали Хамад — молодым парнем с лукавыми чёрными глазами и белоснежной улыбкой. Коля сел в последний джип — для подстраховки. Колонна тронулась, и через пять минут они уже въехали на барханы.
Это было похоже на американские горки, только без рельсов. Джип зарывался носом в песок, потом взлетал вверх, наклонялся набок так, что казалось — вот-вот перевернется, потом снова проваливался вниз. Аня сжимала поручень побелевшими пальцами и старалась не смотреть на спидометр — стрелка прыгала между тридцатью и восемьюдесятью километрами в час.
— Хамад, можно помедленнее? — крикнула она, но водитель только рассмеялся.
— Это же сафари! Если медленно — будет скучно!
Сзади, из салона, доносились крики туристов. Сьюзан орала «Jesus Christ!», Бриттани визжала, Ганс и Грета молчали — наверное, молились. Антон с Денисом издавали боевые кличи, как индейцы.
Аня вдруг поймала себя на мысли, что улыбается. Впервые за последние дни. Ветер свистел в ушах, песок бил в лицо, солнце жгло макушку — но это было весело. Это было настоящее приключение, а не просто работа.
Они остановились на вершине высокого бархана. Хамад заглушил двигатель, и все вылезли наружу. Перед ними открылась панорама, от которой перехватывало дыхание.
Пустыня простиралась до горизонта. Барханы лежали один за другим, как волны застывшего океана, переливаясь от светло-золотого до глубокого охристого. Тени рисовали причудливые узоры на песке — теперь понятно, почему арабы говорят, что пустыня пишет свою книгу каждое утро и переписывает её каждый вечер.
— Это… это невероятно, — прошептала Грета, вытирая глаза. Она заплакала? Наверное, от красоты. Ганс обнял её за плечи.
— Вот это вид, — Антон достал телефон и начал снимать панораму. — Денис, стой, я тебя на фоне сфоткаю.
— А можно мы в песок прыгнем? — спросила Бриттани, сбрасывая сандалии.
— Осторожно, песок горячий, — предупредила Аня.
Но Бриттани уже прыгнула с небольшой дюны и взвизгнула: — Oh shit, it's burning!
— Я же сказала, — вздохнула Аня.
А потом она заметила ящерицу.
Маленькая, песочного цвета, с тонким хвостом и блестящими бусинками глаз. Ящерица замерла на краю бархана, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Аня завороженно смотрела на неё. Она никогда не видела таких животных — только в документальных фильмах. Ящерица казалась существом из другого мира — гибким, быстрым, идеально приспособленным к этому жестокому месту.
— Смотрите! — крикнула она группе, но туристы уже разбрелись — кто фотографировался, кто пил воду, кто просто стоял и смотрел на закат, который только начинал окрашивать небо в розоватые тона.
Ящерица метнулась вниз по бархану, и Аня, сама не понимая зачем, пошла за ней. Всего на несколько шагов. Она свернула за бархан, туда, где песок был чище и ярче. Ящерица остановилась, посмотрела на неё своими чёрными глазами и нырнула в песок, как в воду.
— Ну и ладно, — прошептала Аня и повернулась назад.
Но бархана, за которым она оставила группу, не было. Вернее, он был, но с этой стороны он выглядел иначе. И джипов не было видно. И людей. Только песок и солнце, которое вдруг показалось ей в тысячу раз ярче.
— Эй! — крикнула она. — Я здесь!
Никто не ответил.
Она сделала несколько шагов в ту сторону, откуда пришла, но дюны были одинаковыми — золотыми, безликими, равнодушными. Она попыталась взобраться на ближайший бархан, чтобы увидеть горизонт, но ноги скользили по сыпучему песку. Сердце забилось быстрее, и в груди разлился холодный, липкий страх.
— Хамад! Коля! — крикнула она громче.
Тишина. Пустыня не эхо, пустыня проглатывает звуки, не оставляя и следа.
Она полезла выше, цепляясь за песок руками, как утопающий за соломинку. На вершине бархана она огляделась. Ничего. Только бесконечные дюны, уходящие за горизонт, и огромное небо, которое начало медленно розоветь. Группы не было. Дороги не было. Дыма, столба, ориентира — ничего.
— Этого не может быть, — прошептала она, и голос её сорвался.
Она вытащила телефон. Ноль сигнала. Нет, одна полоска — но она плясала, как призрак. Аня попыталась позвонить Коле — гудки шли, но никто не брал трубку. Потом маме. Потом 112. Соединения не было. Сеть, которая в Дубае ловила в каждой подворотне, в пустыне исчезла, как песок сквозь пальцы.
Она села на песок и зажмурилась.
«Это просто ошибка, — сказала она себе. — Сейчас они заметят, что меня нет, развернутся и найдут. Я же не могла далеко уйти. Всего на минуту».
Но минуты тянулись одна за другой, а небо тем временем окрашивалось в цвет старой меди и киновари, и тени становились длиннее, злее, холоднее. Аня поняла, что солнце садится. А значит, скоро наступит ночь. А в пустыне ночью — холод. Не московская прохлада, а холод, который пробирает до костей, потому что песок не держит тепло.
Она попыталась вспомнить, что читала про выживание в пустыне. Вода. Нужно найти воду. Но вокруг был только песок. И ночь. И тишина, которая казалась живой — она дышала, пульсировала, давила на уши.
— Пей собственную мочу, если нет воды, — прошептала она, вспоминая какую-то лекцию по выживанию. — Закапывайся в песок ночью, чтобы не замерзнуть. Иди ночью, отдыхай днем.
Она осталась на месте. Не из-за мудрости — из-за страха. Страх парализовал её ноги, сковал их так, что она не могла сделать ни шагу. Она просто сидела на песке, обхватив колени руками, и смотрела, как умирает день.
Когда звёзды зажглись — миллионы, миллиарды звёзд, которых не видно в городе — Аня заплакала. Сначала тихо, потом громче, навзрыд. Слёзы смешивались с песком, оставляя на щеках грязные дорожки. Она плакала от страха, от обиды, от злости на саму себя. Зачем она пошла за этой ящерицей? Зачем свернула за бархан? Зачем?
— Мама, — прошептала она в темноту. — Мама, прости меня.
Ночь длилась вечность. Она дрожала, зарываясь в песок, как учили в интернете. Но песок не спасал — холод проникал под одежду, под кожу, в самую глубь. Ей казалось, что она никогда больше не согреется. Никогда.
К утру она перестала плакать. Слёзы кончились. И страх кончился. Осталась только тупая, тянущая боль в мышцах и сумасшедшая жажда — такая, что она готова была выпить собственную кровь, если бы могла.
На рассвете она встала и пошла. Куда — не знала. Просто вперёд, потому что оставаться на месте было ещё страшнее. Ноги вязли в песке, каждый шаг стоил нечеловеческих усилий. Солнце поднималось, и с каждым часом становилось всё жарче. К полудню Аня чувствовала себя запекающимся пирожком. Губы потрескались, язык распух, перед глазами плыли чёрные точки.
Она шла. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Бархан. Спуск. Подъём. Бархан. Бархан. Бесконечные, одинаковые барханы.
К вечеру второго дня — или уже первого? Она потеряла счёт времени — ей показалось, что вдалеке что-то блестит. Вода? Оазис? Она ускорила шаг, спотыкаясь, падая, поднимаясь на дрожащих руках. Блеск становился ярче. И вдруг она поняла — это окна. Огромные, зеркальные окна дворца, который стоял посреди пустыни, как драгоценность в бархатной шкатулке.
— Мираж, — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза. — Просто мираж.
Она смотрела на этот дворец — белый мрамор, башни с золотыми куполами, сады, фонтаны — и понимала, что это не может быть настоящим. Таких дворцов не бывает в пустыне. Их строят только в сказках и в богатых эмиратах, но не здесь, не посреди нигде.
— Мираж, — повторила она громче, и в этом слове было столько отчаяния, что оно должно было разбить барханы в пыль.
Она упала на колени. Потом на локти. Потом на лицо. Песок обжёг щёки, но она уже не чувствовала боли. Только звон в ушах. Только равнодушное небо. Только мысль, которая билась в голове, как птица в клетке: «Я умру. Я умру здесь. Я умру, и никто не узнает, где моё тело».
И тут она услышала шаги.
— Ты думала, это мираж? — его голос, низкий и вкрадчивый, пробивался сквозь звон в ушах. — Нет, Аня. Миражи не спасают жизни.
Она попыталась поднять голову, но не смогла. Только почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватывают её под спину и колени, отрывая от песка. Тело было лёгким, как пёрышко, и тяжёлым, как свинец, одновременно.
— Кто вы? — хрипло спросила она, не открывая глаз.
— Тот, кто даст тебе воду. И жизнь. И всё, что ты захочешь, — ответил голос. — Но цена будет высока. Ты готова её заплатить?
Она не ответила. Потому что провалилась в темноту — мягкую, бархатную, обещающую покой.
А когда очнулась, то лежала на шелковых простынях в комнате, похожей на дворец из сна.
Или из кошмара.
***
Потолок был расписан вручную — золотые птицы парили среди голубых звёзд, переплетаясь с ветвями неизвестных деревьев. Люстра, огромная, как колесо обозрения, мерцала тысячами хрустальных подвесок, отбрасывая на стены разноцветные зайчики. Кровать была размером с половину её московской студии — деревянное изголовье в форме лодки, покрытое резьбой из черного дерева, и горы подушек — шёлковых, бархатных, расшитых золотом. Под ногами — персидский ковёр толщиной в палец, мягкий, как облако.
Аня медленно приподнялась на локтях. На ней была сорочка — тонкая, почти прозрачная, из бледно-розового шёлка, которая явно стоила больше, чем всё её содержимое в московской квартире.
— Где я? — прошептала она, оглядываясь.
Рядом, на столике из инкрустированного мрамора, стоял кувшин с водой — серебряный, с чеканными узорами, и стакан из хрусталя такой чистоты, что его почти не было видно. Аня схватила кувшин обеими руками и начала пить прямо из горлышка, проливая воду на сорочку, на подушки, на простыни. Вода была холодной и сладкой, как райский нектар.
Она выпила почти весь кувшин, прежде чем услышала голос из-за двери:
— Пей медленнее. Ты лопнешь.
Голос принадлежал женщине — пожилой, с кожей, похожей на пергамент, и глазами, полными вековой мудрости. Она была одета в чёрное абайя, расшитое серебряными нитями, и на голове носила платок, из-под которого виднелась седая прядь.
— Кто вы? — спросила Аня, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Я Фатима, старшая в этом доме, — женщина склонила голову. — Господин приказал заботиться о тебе. Ты нужна ему.
— Какой господин? Где я?
— Ты во дворце шейха Амира, — Фатима подошла ближе и поправила подушки за спиной Ани. — Он нашёл тебя в пустыне. Ты была почти мертва. Он спас тебя.
— Спас? — Аня горько рассмеялась. — Он что, вызвал полицию? Врачей? Отправил меня в больницу?
Фатима покачала головой.
— Нет. Ты останешься здесь. Господин так решил.
— Что значит «останусь»? — голос Ани сорвался на крик. — Я не могу остаться! У меня работа! У меня семья! У меня родители в Москве, они меня ждут!
— Тише, — Фатима подняла руку. — Криком ты ничего не добьёшься. Здесь все решает шейх. Если он сказал «останься» — значит, останешься.
Аня откинулась на подушки и закрыла глаза. Ей хотелось кричать, биться головой о стену, разбить этот хрустальный стакан о мраморный пол. Но сил не было. Только пустота. И страх.
— Можно мне позвонить? — прошептала она. — Хотя бы раз. Сказать, что я жива.
— Об этом спросишь у господина, — ответила Фатима. — А сейчас спи. Тебе нужно восстанавливать силы.
Фатима вышла, и дверь за ней закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Аня лежала в огромной кровати, под шёлковым одеялом, в комнате, которая стоила дороже всей её жизни, и чувствовала себя мышью в мышеловке. Золотой клетке.
За окном шумели фонтаны, пели птицы, пахло жасмином и розами. Это был рай. Но Аня знала — она попала в ад.
И ад этот только начинался.
Продолжение здесь:
Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
P.s С любовью, Виктория)