Первый день после ритуала Аня проснулась с ощущением, что в груди у неё поселилось что-то живое.
Она лежала в своей огромной кровати-лодке, смотрела на потолок с золотыми птицами, и пыталась понять, что изменилось. Комната была той же — мраморные стены, персидские ковры, хрустальная люстра, окно в сад. Служанка Амина, как всегда, принесла завтрак — свежевыжатый апельсиновый сок, тонкие лепёшки с мёдом, финики, йогурт. Всё было как обычно. Но Аня чувствовала — что-то не так.
Она села на кровати, провела рукой по волосам — теперь они были чистыми и блестящими, служанки мыли их каждый день, даже когда она отказывалась от еды — и вдруг поймала себя на мысли, что её рука пахнет удом. Тем самым удом, которым пахло от Амира. Она резко отдёрнула руку, как будто обожглась.
— Нет, — прошептала она. — Это просто запах. Он везде. Во всём дворце. Ничего не значит.
Но сердце билось быстрее, и она не могла это контролировать.
Весь день она провела в саду. Сначала сидела у фонтана, смотрела на воду и пыталась читать книгу — ту самую Ахматову, которую нашла в библиотеке. Но строчки расплывались перед глазами, и она ловила себя на том, что её взгляд то и дело скользит к входу во дворец, откуда обычно появлялся Амир.
— Зачем я на него смотрю? — злилась она на себя. — Я жду его? Нет. Я просто… изучаю обстановку. Да. Изучаю.
Она перешла в беседку, увитую жасмином. Здесь пахло сладко и пьяняще, и этот запах смешивался с тем самым — удом, который преследовал её повсюду. Аня закрыла глаза и попыталась представить Москву. Свою квартиру-студию. Маму с пирожками. Подружек, с которыми они пили вино по пятницам и жаловались на мужчин. Но вместо этого перед глазами возникало другое — чёрные кудри, янтарные глаза, хищная улыбка.
— Это не я, — прошептала она, сжимая кулаки. — Это не мои мысли. Это он что-то делает со мной. Он хочет, чтобы я сошла с ума.
К вечеру она вернулась в комнату и рухнула на кровать, совершенно обессиленная. Служанки принесли ужин — она снова не притронулась. Только выпила воду. И уснула.
Сон пришёл мгновенно, и он был странным.
Ей снилась пустыня. Та самая пустыня, где она почти умерла. Песок, барханы, невыносимое солнце. Она снова ползла по песку, обдирая колени, с распухшим языком и потрескавшимися губами. И вдруг из миража появился он. Амир. Он шёл к ней по песку босиком, в белой кандуре, и руки его были раскрыты для объятий.
— Иди ко мне, — сказал он во сне. — Я спасу тебя. Я всегда буду спасать тебя.
Она ползла к нему, плача от счастья, и когда он подхватил её на руки, прижал к груди, она почувствовала тепло — то самое, которое проснулось в ней сегодня утром. Только теперь оно было в тысячу раз сильнее. Оно заполняло её всю, от макушки до пяток, и ей казалось, что она растворяется в нём, как сахар в чае.
— Амир, — прошептала она во сне, и голос её был полон такой нежности, какой она никогда не испытывала ни к одному мужчине.
А потом она проснулась.
Слёзы текли по щекам. Она села на кровати, обхватив колени руками, и зарыдала в голос.
— Это не я! — кричала она в пустоту комнаты. — Это не я! Я не хочу его! Я ненавижу его! Ненавижу!
Но сердце — предательское сердце — билось в такт имени, которое она только что прошептала. Амир. Амир. Амир.
***
Второй день был хуже первого.
Аня проснулась с чётким, как выстрел, желанием: увидеть его. Не поговорить, не спросить — просто увидеть. Посмотреть на его лицо, в его глаза, услышать его голос. Желание было таким сильным, что она едва сдерживалась, чтобы не побежать в его покои.
— Что ты делаешь со мной? — спросила она своё отражение в зеркале.
Из зеркала на неё смотрела бледная, худая девушка с зелёными глазами, обведёнными красными кругами, и веснушками, которые казались ещё ярче на фоне серой кожи. Волосы — русые, длинные — висели тусклыми прядями. Она была красивой, но красота её была болезненной, почти призрачной.
— Он хочет видеть меня слабой, — сказала она себе. — Он хочет, чтобы я сдалась. Не сдамся. Не сдамся. Не сдамся.
Она оделась сама — выбрала из уцелевших платьев самое простое, белое, без вышивки и украшений. Тщательно расчесала волосы — впервые за много дней. Нанесла крем на лицо — не из тех, которые подарил Амир, а свой собственный, который она нашла в своей старой сумке, чудом не выброшенной служанками. И вышла в сад.
Амир сидел на террасе.
Терраса была его любимым местом во дворце — открытая, с мраморными колоннами, увитыми плющом, с видом на главный фонтан и бассейн. Здесь стояли низкие диваны с подушками, столики из резного дерева, кальяны и подносы с фруктами. Здесь он обычно принимал гостей, пил кофе по утрам и просто сидел, глядя на закат.
Сегодня он был один. На нём была белая льняная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая загорелую грудь. Волосы — влажные, как будто он только что из душа — падали на плечи. В руках он держал что-то большое, покрытое шёлковой тканью.
— Аня, — сказал он, когда она подошла. Голос его был спокойным, но в глазах — тех самых, цвета виски с мёдом — Аня увидела что-то новое. Надежду? Страх? Она не могла разобрать. — Я ждал тебя.
— Я не хотела приходить, — ответила она, останавливаясь на расстоянии. — Ноги сами принесли.
— Значит, твоё сердце умнее тебя.
— Не говори за моё сердце. Ты ничего о нём не знаешь.
— Знаю, — он встал и подошёл к ней, неся странный предмет в руках. — Оно бьётся быстрее, когда я рядом. Оно замирает, когда я ухожу. Оно хочет меня, даже если твой разум кричит «нет».
Аня хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он говорил правду. И эта правда была страшнее любой лжи.
— Что это? — спросила она, кивнув на предмет, который он держал.
— Подарок, — Амир сдёрнул ткань.
Под ней оказалась клетка. Небольшая, из золота и серебра, с деревянной жёрдочкой внутри. На жёрдочке сидел сокол — молодой, с тёмно-коричневыми перьями, белой грудкой и глазами, жёлтыми, как раскалённые угли. Он был красив — по-дикому, по-хищному красив — и смотрел на Аню с любопытством, склонив голову набок.
— Это Ашраф, — сказал Амир. — Благородный. В переводе с арабского — «самый почтенный». Я вырастил его из птенца. Он мой лучший охотник.
— Зачем ты мне его показываешь? — спросила Аня, не в силах оторвать взгляд от птицы.
— Я дарю его тебе, — Амир открыл клетку и осторожно, привычным движением, взял сокола на руку, надев на кулак толстую кожаную перчатку. — Соколы — символ свободы в моей стране. Я хочу, чтобы у тебя была своя свобода. Хотя бы такая.
— Ты даришь мне птицу, чтобы я не сбежала? — усмехнулась Аня, но в усмешке не было злости. Только горечь.
— Я дарю тебе друга, — он подошёл ближе. — Возьми его. Он не укусит. Он чувствует добрых людей.
Аня колебалась. Сокол смотрел на неё жёлтыми глазами, и в этих глазах не было страха — только спокойное, хищное любопытство.
— Я не умею обращаться с птицами, — сказала она.
— Я научу, — Амир взял её руку и надел на неё вторую перчатку — мягкую, из такой же толстой кожи. — Протяни руку. Не бойся.
Она протянула. Амир осторожно пересадил сокола на её кулак. Птица была тяжёлой — килограмма два, не меньше. Когти впились в кожу через перчатку, и Аня почувствовала силу, которая скрывалась в этом небольшом, изящном теле.
— Здравствуй, Ашраф, — прошептала она.
Сокол моргнул, наклонил голову к другому боку и вдруг тихо заурчал — не закричал, а именно заурчал, как кот.
— Он тебя принял, — Амир улыбнулся, и в улыбке его не было хищности — только тепло. — Это большая честь. Он не любит женщин.
— А меня любит?
— Похоже на то.
Аня смотрела на сокола, и внутри неё что-то оттаяло. Лёд, который сковал её сердце в день похищения, дал первую трещину. Она вдруг поняла, что смеётся. Тихо, неуверенно, но смеётся — впервые за месяц. Сокол, услышав смех, захлопал крыльями и снова заурчал, как будто подпевал.
— Ты красивая, когда смеёшься, — тихо сказал Амир.
Она подняла на него глаза и замерла. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. Его рука, которая только что держала её, теперь лежала на её плече — легко, почти невесомо.
— Не надо, — прошептала она, но не отодвинулась.
— Чего не надо? — спросил он, и его большой палец коснулся её подбородка, приподнимая лицо.
— Не надо… так смотреть на меня.
— А как мне смотреть?
— Я не знаю. Как на пленницу. Как на вещь. Как на…
Он не дал ей договорить. Его рука скользнула с плеча на щеку, и он коснулся её лица — кончиками пальцев, от виска до подбородка. Прикосновение было таким нежным, таким осторожным, что у Ани перехватило дыхание.
— Ты не пленница, — сказал он. — Ты женщина. Самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.
Внутренний голос закричал: «Ненавидь его! Он лжёт! Он хочет тобой обладать!» Но сердце — предательское, глупое, непослушное сердце — билось так сильно, что она слышала его удары в ушах. И она не отстранилась.
— Амир… — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: и страх, и желание, и ненависть к себе за эту слабость.
— Я здесь, — ответил он. — Я всегда здесь.
Он убрал руку и шагнул назад. Сокол на руке Ани встрепенулся, расправил крылья, но не улетел.
— На сегодня хватит, — сказал Амир. — Иди, отдохни. Завтра я покажу тебе, как кормить Ашрафа. И как летать с ним.
Аня кивнула, не в силах говорить. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя его взгляд на своей спине. Сокол сидел на её руке, урчал и вертел головой, и Аня вдруг поняла, что не хочет отдавать его. Никому. Никогда.
«Что ты делаешь со мной? — думала она, заходя в свою комнату. — Что ты сделал с моим сердцем? Я ненавижу тебя. Ненавижу. Так почему же я улыбаюсь?»
Она посадила сокола на специальную подставку, которую служанки принесли через минуту — видимо, Амир всё предусмотрел — и долго смотрела на него. Птица смотрела в ответ жёлтыми глазами, и в этом взгляде было что-то древнее, мудрое, всепонимающее.
— Ты знаешь, да? — спросила Аня. — Ты знаешь, что я пропала.
Сокол моргнул, и Ане показалось, что он кивнул.
Она легла на кровать, закрыла глаза и снова увидела перед собой его лицо. Его губы, которые были так близко. Его руки, которые касались её щеки. Его глаза, в которых она — ненавидящая, презирающая, мечтающая о свободе — утонула, как в омуте.
— Завтра, — прошептала она. — Завтра я буду сильнее. Завтра я не пойду в сад. Завтра я…
Она не договорила. Потому что завтра, она знала это, она снова пойдёт. И снова будет искать его глазами. И снова будет таять от его прикосновений.
Круг замкнулся.
***
Третий день стал переломным.
Утром Аня проснулась рано, раньше служанок. Оделась сама — снова в белое, снова без украшений — и вышла в сад, даже не умывшись. Сокол сидел на подставке и смотрел на неё осуждающе, как будто говорил: «Ты идёшь к нему. Опять».
— Молчи, — бросила Аня птице и вышла.
Амир был в бассейне.
Она увидела его из окна гостиной, когда шла в сад. Он плавал — сильными, размашистыми движениями, рассекая бирюзовую воду, как нож масло. Тело его было идеальным — широкие плечи, узкая талия, мускулы, перекатывающиеся под загорелой кожей. Волосы, мокрые, прилипли к спине и плечам, делая его похожим на древнего бога, сошедшего с фрески.
Аня замерла, глядя на него. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.
«Уходи, — сказала она себе. — Уходи сейчас, пока он тебя не заметил».
Но ноги не слушались. Они приросли к мраморному полу, как влитые.
Амир вынырнул, откинул волосы со лба и увидел её. Улыбнулся. Помахал рукой — как старому другу, а не как пленнице.
— Аня! Иди купаться! Вода тёплая!
— Я не умею плавать, — соврала она.
— Научу. Иди!
Она пошла. Сама не зная зачем, сама себя ненавидя, она пошла к нему. Ноги несли её к бассейну, и она не могла их остановить.
Амир вылез из воды, когда она подошла к бортику. Вода стекала по его груди, животу, ногам, сверкая на солнце тысячами капель. Он взял полотенце, протянутое служанкой, и вытерся. Потом набросил халат и сел на край шезлонга, похлопав по месту рядом с собой.
— Садись.
— Я постою.
— Садись, — повторил он, и в голосе его не было приказа — только просьба. Такая тихая, такая искренняя, что Аня не смогла отказать.
Она села. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки. Но достаточно близко, чтобы чувствовать запах его тела — воды, хлора, и под всем этим — уда и табака.
— Ты дрожишь, — заметил он.
— Холодно, — соврала она.
— Здесь никогда не холодно, — он повернулся к ней и посмотрел в глаза. — Ты дрожишь от страха. Или от того, что чувствуешь ко мне.
— Я ничего к тебе не чувствую.
— Ложь.
— Правда.
— Твои глаза говорят обратное, — он протянул руку и коснулся её щеки — снова, как вчера, кончиками пальцев. — В них огонь, Аня. Ты можешь отрицать сколько угодно. Но я вижу. Ты хочешь меня.
— Я боюсь себя, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.
— Чего именно?
— Я боюсь, что… что перестану ненавидеть тебя. Что смирюсь. Что стану как все эти женщины, которые ждут твоего взгляда как подачки.
— А что в этом плохого? — он убрал руку, и Аня почувствовала пустоту — такую острую, что захотелось заплакать. — Что плохого в том, чтобы быть счастливой?
— Счастье не может быть в клетке.
— А если клетка золотая? И дверь открыта?
— Дверь не открыта, — она покачала головой. — Ты держишь меня взаперти. И даришь соколов, чтобы я чувствовала себя свободной. Но свобода — это не птица на руке. Свобода — это когда ты можешь уйти.
— А если ты не захочешь уходить?
— Я захочу.
— Уверена?
Она не ответила. Потому что не была уверена. И это было самое страшное.
Они сидели молча, глядя на бассейн. Вода блестела на солнце, переливалась всеми оттенками бирюзы. По саду ходили служанки, поливая цветы. Где-то вдалеке играла тихая музыка. Идиллия. Рай. Клетка.
— Амир, — сказала Аня тихо. — Отпусти меня. Пожалуйста.
— Не могу, — ответил он так же тихо. — Не сейчас. Может быть, позже. Когда ты поймёшь, что здесь твой дом.
— Это никогда не станет моим домом.
— Увидим.
Он встал, протянул ей руку.
— Пойдём, я покажу тебе сад. Не тот, который ты видела. Тайный.
— Тайный сад?
— У каждого шейха есть тайны. Иди.
***
Она взяла его за руку. И не отдернула, когда его пальцы сжали её ладонь. Тайный сад оказался за лабиринтом из бугенвиллии, там, где Аня когда-то пыталась сбежать. Но за стеной розовых кустов открывалось пространство, которого она раньше не замечала.
Это был маленький внутренний дворик, вымощенный мраморной плиткой с голубыми прожилками. По центру бил фонтан — не такой большой, как главный, но более изящный: мраморная цапля, из клюва которой тонкой струйкой текла вода, падая в чашу из розового камня. Вокруг фонтана росли лимонные деревья — карликовые, усыпанные желтыми плодами, от которых пахло свежестью и летом. В углу стояла беседка, увитая диким виноградом, а внутри беседки — тахта с подушками, столик и кальян.
— Это моё убежище, — сказал Амир. — Когда я устаю от дворца, от жён, от обязанностей, я прихожу сюда. Никто не знает об этом месте, кроме меня. И теперь — тебя.
— Почему ты показываешь его мне? — спросила Аня, вдыхая аромат лимонов и влажной земли.
— Потому что я хочу, чтобы ты знала: у меня есть место, где я прячусь. И я готов делить его с тобой.
— Ты хочешь сказать, что доверяешь мне?
— Я хочу сказать, что люблю тебя, — он повернулся к ней, и в его глазах не было игры. Только правда. Такая чистая и такая пугающая, что Аня сделала шаг назад. — Люблю с того самого момента, как увидел тебя в пустыне. Полуживую, грязную, но такую живую. Ты боролась за жизнь. Ты не сдавалась. Ты ползла к моему дворцу, думая, что это мираж. И я понял: я хочу, чтобы эта женщина боролась за меня.
— Ты сумасшедший, — прошептала Аня.
— Возможно, — он шагнул к ней. — Но я твой сумасшедший.
Он снова протянул руку и коснулся её лица. Она не отстранилась. Тело не слушалось разума. Тело хотело его — близко, тепло, касания, дыхание. Тело забыло про ненависть.
— Амир, — прошептала она, и слёзы покатились по щекам. — Не надо. Пожалуйста. Я не могу. Я не хочу тебя любить.
— Ты уже любишь, — он стёр слёзы большим пальцем. — Ты просто боишься это признать.
— Я боюсь не этого, — она подняла на него заплаканные глаза. — Я боюсь, что это ненастоящее. Что ты меня заколдовал. Что я схожу с ума.
— Ты не сходишь с ума, — он притянул её к себе, и она не сопротивлялась. — Ты просто позволяешь себе чувствовать. Впервые за много лет.
Он поцеловал её.
Поцелуй был нежным, почти целомудренным. Губы коснулись губ — легко, как крылья бабочки. Аня замерла, не дыша. Внутри неё боролись два мира. Один кричал: «Оттолкни его! Он враг! Он похититель!» Другой — тот, что проснулся три дня назад — шептал: «Останься. Он твой. Ты его. Это судьба».
Она не оттолкнула. И не ответила. Просто стояла, как каменная, пока его губы ласкали её, а слёзы текли по щекам и падали на его руки.
— Ты плачешь, — сказал он, отстраняясь.
— Я плачу от того, что не могу тебя ненавидеть, — ответила она. — Я хочу тебя ненавидеть. Но не могу. Что ты сделал со мной?
— Я ничего не делал, — он снова поцеловал её — на этот раз в лоб, как ребёнка. — Это ты сама. Твоё сердце открылось. Наконец-то.
Она не поверила. Но и не спорила.
Они стояли в тайном саду, под лимонными деревьями, и Аня чувствовала, как тепло разливается по всему телу. Тепло, которое она приняла за предательство. Тепло, которое на самом деле было любовью. Настоящей? Искусственной? Она не знала. И не хотела знать. Не сейчас.
***
Через неделю Аня проснулась и поняла: она больше не хочет бежать.
Она сидела на кровати, смотрела на сокола, который спал на своей подставке, свернув голову под крыло, и думала. Думала о том, как изменилась её жизнь за этот месяц. Из гида, который мечтал о собственной квартире в Москве, она превратилась в женщину из гарема. Самую красивую женщину из гарема. Так говорили все. Лейла — с ненавистью. Зарина — с завистью. Фатима — с одобрением. Даже служанки шептались за её спиной.
— Она самая красивая, — говорили они. — Шейх никогда так не смотрел ни на одну из жён. Она — его любимица.
Аня не чувствовала себя любимицей. Она чувствовала себя… живой. Впервые за долгое время.
Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. За неделю она поправилась — начала есть, потому что аппетит вернулся, и еда уже не казалась отравой. Кожа порозовела, глаза заблестели, волосы снова стали густыми и блестящими. Она была красивой. Не той болезненной, призрачной красотой, которая была в первые дни. А здоровой, цветущей, настоящей.
— Аня, — окликнула её Зарина, заглядывая в комнату. — Ты идёшь на завтрак? Амир будет сегодня. Он сказал, что хочет объявить что-то важное.
— Иду, — ответила Аня, надевая платье.
Она выбрала изумрудное — то самое, от Zuhair Murad, которое чудом уцелело после её погрома. Изумрудный шёлк струился по телу, как вода, открывая плечи и подчеркивая талию. Она никогда раньше не носила таких платьев. В Москве её максимумом было коктейльное платье из «Зары» на корпоратив. А здесь — настоящий шедевр, сшитый вручную для неё.
— Ты ослепительна, — выдохнула Зарина. — Амир будет в восторге.
— Мне всё равно, будет он в восторге или нет, — ответила Аня, но в голосе её не было прежней злости.
Зарина улыбнулась и ничего не сказала.
В большой столовой уже собрались все. Длинный стол ломился от яств — баранина с рисом, рыба, запечённая с овощами, фрукты, сыры, мёд, лепёшки. Женщины сидели по обе стороны стола, и все они, как одна, смотрели на Аню, когда она вошла.
Лейла — та, которую выпустили из дальней комнаты через две недели, сломленную, но не прощённую — бросила на неё взгляд, полный ненависти.
— Очередное платье от шейха, — прошипела она, когда Аня проходила мимо. — Интересно, сколько ещё он будет тратить на тебя денег, прежде чем поймёт, что ты пустышка?
— Лейла, — предостерегающе сказала Фатима, старшая жена. — Не начинай.
— А что? Все думают, но молчат. Я просто говорю вслух. Она не лучше нас. Она просто новенькая. Пройдёт месяц — и он найдет другую. А эту выбросит, как дохлую кошку.
Аня остановилась и посмотрела на Лейлу. В глазах турчанки горела злоба — такая сильная, такая настоящая, что Ане на секунду стало её жаль.
— Ты права, — сказала Аня спокойно. — Я не лучше вас. Но я хотя бы не травлю соперниц слабительным. Это ниже моего достоинства.
Лейла побледнела. Женщины за столом замерли. Аня села на своё место — рядом с Амиром, как всегда — и улыбнулась Зарине, которая сидела напротив.
Амир вошёл через минуту. В руках он держал маленькую бархатную коробочку.
— Я хочу сделать объявление, — сказал он, садясь. Все взгляды устремились на него. — Сегодня я даю Ане новое имя. Отныне она будет называться Нур. Что означает «Свет».
— Свет? — переспросила Лейла с усмешкой. — Почему свет?
— Потому что она осветила мою жизнь, — Амир посмотрел на Аню, и в глазах его было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — И потому что она светит ярче всех женщин в этом доме.
Он открыл коробочку. Там было колье — из чистого золота, с огромным изумрудом в центре и россыпью бриллиантов вокруг. Изумруд был такого же цвета, как глаза Ани.
— Это тебе, Нур, — он надел колье ей на шею. — В знак того, что ты — самая красивая. И самая любимая.
Аня опустила глаза. Камень был холодным, но тяжесть его на шее казалась теплой. Она чувствовала на себе взгляды всех женщин — завистливые, злые, восхищённые, печальные. Она чувствовала, что отныне она не просто Аня, гид из Москвы. Она — Нур. Свет. Главная женщина в гареме шейха.
— Спасибо, — прошептала она.
Амир наклонился и поцеловал её в щеку.
— Ты моя, Нур, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Навсегда.
Аня закрыла глаза. Внутри неё всё пело. Сердце билось в такт его словам. И даже внутренний голос — тот, который раньше кричал «ненавидь» — замолчал. Сдался. Признал поражение.
Она любила его. По-настоящему или нет — неважно. Она любила. И ничего не могла с этим поделать.
***
Через два дня Амир сказал, что разрешит ей позвонить маме.
— Только записанный разговор, — предупредил он. — Без права на видео. Мы запишем тебя, и я отправлю файл твоей матери. Она должна знать, что ты жива и здорова.
— Почему только записанный? — спросила Аня, хотя внутри неё всё трепетало от радости. — Я хочу поговорить с ней вживую. По скайпу.
— Нельзя, — Амир был непреклонен. — Ты скажешь ей правду. А правда её убьёт.
— Я не скажу правду!
— Твои глаза скажут. Твоя мать не глупая женщина. Она поймёт, что ты несчастна. И тогда она приедет сюда. Будет искать тебя. Поднимать скандалы. А это опасно. Для неё. Для тебя. Для меня.
— Ты боишься?
— Я забочусь.
Аня согласилась. Потому что очень хотела услышать мамин голос. Даже в записи.
Запись проходила в специальной комнате — маленькой, с мягкими стенами, чтобы не было эха. Амир лично настроил камеру. Фатима-служанка стояла в углу и следила, чтобы Аня не сказала лишнего.
— Начинай, — сказал Амир, включив запись.
Аня посмотрела в объектив. Её глаза были красными от слёз — она плакала перед записью, потому что знала: сейчас она солжёт человеку, который любит её больше всех на свете.
— Мамуль, привет, — сказала она, и голос её дрогнул. — Это я. Аня. Прости, что долго не звонила. Здесь были проблемы с сетью. И вообще, я работаю много, устаю, но всё хорошо.
Она замолчала, собираясь с мыслями. Фатима кивнула, подбадривая.
— Ты не волнуйся, мамуль. Работа мечты. Платят хорошо. Начальство доброе. Туристы замечательные. Я уже столько денег отложила, что скоро смогу купить квартиру. Ту самую, о которой мы говорили. На Юго-Западной.
Слёзы подступили к глазам, но она сдержалась.
— Кормят здесь вкусно. Погода — жара, конечно, но я привыкла. Пью много воды. Ношу шляпу. И крем от загара, как ты учила. Коля, помнишь, Коля? Мой напарник? Он за мной ухаживает, как за сестрой. Всё хорошо, мамуль. Правда.
Она хотела сказать: «Мама, меня похитили. Я в гареме у шейха. Он меня не отпускает. Спаси меня». Но слова застряли в горле. Потому что за спиной стояла Фатима с дубинкой. Потому что Амир смотрел на неё через монитор, и в глазах его читалось: «Скажешь правду — и ты никогда больше не увидишь мать. Ни живую, ни мёртвую».
— Я тебя люблю, мамуль, — сказала Аня. — Очень-очень. Не болей. Кушай хорошо. Не работай слишком много. Я скоро приеду. Как только накоплю побольше. Скоро. Обещаю.
Запись кончилась.
Аня вышла из комнаты, шатаясь. Фатима повела её в спальню, уложила на кровать. Амир пришёл через минуту с бокалом вина.
— Выпей, — сказал он. — Это поможет.
— Я не хочу твоего вина, — ответила Аня, но взяла бокал и выпила залпом. Вино было сладким, как сироп, и обжигало горло. — Я хочу домой.
— Твой дом теперь здесь, — он сел на край кровати и погладил её по голове. — Ты сама это знаешь.
— Я знаю только то, что я предательница, — она посмотрела на него заплаканными глазами. — Я предала маму. Я соврала ей. А самое страшное — я больше не чувствую себя виноватой. Потому что часть меня рада, что осталась здесь. С тобой.
— Это не предательство. Это выбор.
— Это не мой выбор. Это твой.
Она вскочила с кровати, схватила со стола вазу — хрустальную, дорогую, с золотым ободком — и швырнула её в стену. Ваза разлетелась на тысячу осколков, которые зазвенели, как колокольчики.
— Аня! — Амир вскочил, но не сделал шага.
— Не подходи! — закричала она. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал меня слабой! Я ненавижу тебя за то, что я люблю тебя! Я ненавижу тебя за то, что я больше не хочу убегать! Ты сломал меня! Ты сломал меня, как эту вазу!
Она схватила со стола чашку и тоже разбила её. Потом тарелку. Потом бокал, из которого только что пила вино. Осколки летели во все стороны, царапали пол, стены, её руки. Она не чувствовала боли. Только ярость. И любовь. Перепутанные, смешанные, неотделимые друг от друга.
Амир стоял и смотрел. Он не пытался её остановить. Он ждал.
Когда всё, что можно было разбить, было разбито, Аня упала на колени посреди осколков и зарыдала.
— Зачем? — сквозь слёзы спрашивала она. — Зачем ты это сделал? Зачем ты меня нашёл? Зачем спас? Зачем полюбил?
Амир подошёл, опустился рядом с ней на колени, не обращая внимания на осколки, которые впивались в его бёдра, и обнял её.
— Потому что ты — моя судьба, — сказал он. — Моя Нур. Мой свет.
Она билась в его объятиях, колотила кулаками по груди, царапалась, кусалась. А он держал её и гладил по голове. И шептал:
— Тише. Тише. Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо.
Она не верила. Но постепенно, минута за минутой, ярость уходила. Слёзы высыхали. Дыхание выравнивалось.
Она обмякла в его руках.
— Что ты со мной делаешь? — прошептала она.
— Я делаю тебя счастливой, — ответил он.
— Ты делаешь меня сумасшедшей.
— Это одно и то же.
Он поднял её на руки, перешагивая через осколки, и отнёс на кровать. Уложил, укрыл одеялом. Поцеловал в лоб.
— Спи, — сказал он. — Завтра всё будет по-другому.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он вышел. Аня осталась одна, в комнате, полной битого стекла и хрустальной крошки. Сокол на подставке смотрел на неё жёлтыми глазами и молчал.
— Ты видел, да? — спросила Аня. — Ты видел, какой я стала жалкой?
Сокол моргнул, наклонил голову и снова заурчал. Урчание было тёплым, успокаивающим. Аня протянула руку и погладила птицу по грудке. Перья были мягкими и шелковистыми.
— Хороший мальчик, — прошептала она. — Ты хотя бы меня не предаёшь.
Она закрыла глаза и провалилась в сон. И во сне она снова была в пустыне. Но на этот раз пустыня не убивала её. На этот раз по песку шёл он. Амир. И она бежала к нему, смеясь. И падала в его объятия. И это было самое счастливое падение в её жизни.
Она проснулась утром с улыбкой на лице. И только через минуту вспомнила вчерашнее — разбитую вазу, звонок маме, свою истерику.
— Что со мной происходит? — прошептала она в пустоту. — Я схожу с ума. Или влюбляюсь.
Разницы она не видела.
И уже не хотела видеть.
Продолжение здесь:
Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Начало здесь:
P.s С любовью, Виктория)