***
***
Андрей к ней больше не подходил, но говорил за спиной гадости, высмеивал перед однокурсниками, перед знакомыми, даже перед теми, кто не знал её близко. Оскорблял, но так, чтобы другие не слышали, — шёпотом, со смешком, как будто делясь забавной тайной.
«С ума сошла», — шептал он в коридоре. «Ненормальная», — бросал вслед, когда она проходила мимо. «Сама виновата», — объяснял тем, кто спрашивал, почему они расстались.
Рита слышала, но не оборачивалась. Шла мимо с гордо поднятой головой, с прямой спиной. Жила дальше.
Девчонки в комнате поддерживали. Светка подкладывала шоколадку на подушку, Маша приносила чай, когда Рита допоздна готовилась к экзаменам. Никто не задавал лишних вопросов, никто не лез в душу.
— Ты молодец, — сказала Светка однажды. — Что ушла.
— Я не молодец, раз так долго терпела.
Она посмотрела в окно, на осеннее небо, серое, низкое, с тяжёлыми тучами. Пошёл дождь, капли застучали по подоконнику, и Рита вдруг подумала: «А ведь всё, что он говорил — это был не я. Это он примерял на меня свою злость, свою пустоту, свой страх. А я просто верила. И всё».
Она достала учебник по истории, открыла на той странице, где лежало заключение экспертизы, прочитала ещё раз, спрятала обратно.
И пошла пить чай с мятой и ромашкой.
Девчонки в комнате поддерживали Риту, как могли.
Светка делала это особенно бережно — не лезла с расспросами, не лезла с советами, но всегда оказывалась рядом, когда Рита замирала у окна и смотрела на вечерний город пустыми, выцветшими глазами. Когда Рита в порыве откровенности рассказала ей всё: про цветы, про телефон, про снотворное, про газлайтинг, про то, как постепенно переставала верить себе, Светка не ахнула, не всплеснула руками. Она просто налила чаю, подвинула кружку поближе и спросила:
— А ты про Катю рассказывала, ну, из школы. Которая плакала. Ты о ней что-то знаешь? Что там произошло? Чую, надо бы ее расспросить, узнаем много нового.
— Нет, — Рита отпила глоток, подумала. — Она в одиннадцатый класс не пришла. Уехала куда-то, телефон отключила. Ничего не знаю, совсем.
— Интересно, — Светка задумчиво покрутила в пальцах прядь волос. — Что тогда было? Почему она плакала? Может, всё не так, как Андрей твой рассказывал.
— Так поехали после сессии ко мне, — вдруг сказала Рита. — Вместе разузнаем. Я уже тоже думала над этим вопросом, просто боялась копать. Мне одной страшно.
— Неудобно как-то, — Светка смутилась. — В чужой город, к чужим людям…
— Удобно, — Рита взяла её за руку. — Отец приедет только в марте, бабушка… она недавно ушла в иной мир. В квартире я буду одна, позвоню ему, всё согласую. И поедем вдвоём.
Светка была сиротой. Её воспитывала бабушка: строгая, мудрая, с вечно холодными руками и горячими пирожками, которые она давала ей с собой в школу. Бабушка умерла, когда Светка поступила на первый курс. Рита помнила, как подруга тогда замолчала на две недели, ничего не ела, только пила воду и смотрела в одну точку. Потом она взяла себя в руки, сказала:
- Надо жить.
И стала подрабатывать официанткой, разносила кофе и улыбалась, даже когда на душе скребли кошки.
Денег Светке хватало: пенсия, подработка, да бабушка что-то оставила.
Третья девочка в комнате не жила, съехала к парню в начале второго курса, оставив после себя пустую кровать и запах дешёвых духов. Они вдвоем обустроили комнату как-то по-настоящему, по-домашнему.
Рита позвонила отцу.
— Папуля, — голос её чуть дрожал, но она старалась говорить бодро. — Я с подружкой на каникулы приеду, можно?
— Конечно, дочка, — ответил он, и Рита услышала в его голосе улыбку. — Хоть с двумя, место есть.
Она сбросила звонок и выдохнула.
Сессию сдали быстро, обе учились хорошо, а лёгкие предметы сдавали автоматом.
Взяли билеты, собрали рюкзаки, Рита взяла три свитера и новую любимую кружку, Светка ноутбук и пакет с сушками. И уехали.
Рита почти сразу, по приезду, пошла к Катиным родителям.
Она узнала их дом: двухэтажный, с палисадником и старой липой у калитки. Когда-то они с Катей играли здесь в классики и ели яблоки, сорванные с соседского дерева. Теперь всё выглядело чужим, будто кто-то взял старую фотографию и перекрасил в серые тона.
Дверь открыла мама Кати, постаревшая, с сединой, которой раньше не было.
— Риточка? — удивилась она, узнав не сразу.
— Здравствуйте, — Рита переступила с ноги на ногу. — Можно мне с Катей как-то связаться?
— Ты вроде с Андреем встречаешься? — женщина нахмурилась.
— Уже давно нет, — твёрдо сказала Рита. — Но я очень скучаю по Кате. Мы столько лет дружили, а она пропала. Потом вы не давали её телефон. Я… я хочу знать, что с ней всё хорошо.
Мама Кати долго смотрела на неё, будто взвешивала. Потом вздохнула и сказала:
— Оставь свой телефон, я передам Кате. И если она захочет, сама позвонит.
— Спасибо вам, — Рита записала номер на листке, протянула. — Скажите, что я её очень жду. И ещё… — она замялась, но продолжила, глядя прямо в глаза: — Я не верю, что Андрей мне про неё сказал. Я верю, что все его слова — неправда.
Женщина промолчала, только губы её дрогнули.
Света с Ритой гуляли, катались с горки, пили кофе в маленьких кафе, которые попадались на каждом углу. Светка облазила весь их небольшой областной центр от края до края, от старого парка до железнодорожного вокзала.
— Классно, — сказала она, разглядывая заснеженные улочки. — И чего ты поехала куда-то учиться? Здесь же лучше. И ВУЗ круче.
— Влюблена была, — грустно усмехнулась Рита. — Поехала за Андреем.
— А теперь?
— А теперь… — Рита подняла лицо к снегу, падающему с неба крупными хлопьями. — Давай переведёмся. Узнаем всё про перевод, сядем, подумаем. И переедем.
— А жить где? — Светка встряхнула волосы, сбивая снег. — У них общага маленькая, я уже узнавала. Деньги на съем тратить
— У меня и будем жить, — просто ответила Рита. — Папа разрешит. Три комнаты нам хватит. А приедет, мы в одной, он в другой.
— Ну, если папа не будет против… — протянула Светка.
— Не будет, — твёрдо сказала Рита.
Они пошли домой, мокрые, замёрзшие, счастливые. Внутри, под куртками и свитерами, в кармане пальто, лежал телефон, который мог зазвонить в любую минуту. И Рита боялась этого звонка и ждала его одновременно, как ждут рассвета после самой долгой в жизни ночи.
Она не знала, что скажет Катя, захочет ли она говорить. Но знала другое: теперь она готова слушать, даже если правда окажется страшнее всего, что он нашептал ей тогда, на школьном крыльце.
И это было важнее любых сомнений. И сильнее любого страха.