Шли годы. Мелькали десятилетия, складываясь в века, тяжелые и неторопливые, как жернова старой мельницы. Менялось всё вокруг: одни князья сменяли других, старые капища зарастали травой-бурьяном, а на их месте возводили белые стены новые храмы, иные боги заглядывали в души людям. Только лес стоял по-прежнему, и в лесу том, в самой его сердцевине, где даже вековые сосны шептались на особом, древнем языке, жила Маша.
Давно уже не было той девушки в белом платке, что когда-то ходила по деревенской улице с коромыслом на плече. В людской памяти она превратилась в тихую легенду, в шёпот, который передавали матери дочерям на ночь. А Маша стала лесом, ветром, что играет в кронах, стала утренней росой на папоротнике, стала той тишиной, что опускается на поляну перед самым рассветом.
Её избушка стояла в такой глухой чаще, куда даже зверь не захаживал, а птицы облетали стороной. И не потому, что место то было гиблым, а потому, что слишком великая сила там жила, от которой у обычного существа захватывало дух. Говорили, что избушка та не рублена топором, не тесана, а выросла сама из корней древнего дуба. И это диковинная изба укрывала Берегиню от непогоды и людского глаза, а дымок над ней вился такой тонкий, что его не видел никто, только самые чуткие души чувствовали его сладковатый, травяной дух за много вёрст.
Но не пряталась от мира Маша в той избушке. Нет, она была везде. В каждом ручье, что бежал по камням, в каждом колосе, что клонился к земле под тяжестью зерна, в каждом вскрике младенца, впервые входящего в этот мир. Своим потомкам она помогала особо, потому что помнила: её род, хоть и разросся за столетия, нёс в себе ту самую древнюю кровь, ту искру, что передавалась от Берегини к Берегине. Рано или поздно в одной из девочек, родившихся в её роду, эта искра должна была вспыхнуть ярким, зелёным пламенем. И тогда Маша должна была прийти, передать знания и уйти за грань, туда, где её ждала вечность, как когда-то ушла Марфа. Но время ещё не пришло. Ждали своего часа внучки, правнучки, праправнучки, а Маша смотрела за ними.
Видела она, как выросла одна из дочек Насти, той самой, которую когда-то спасла от Агафьиных побоев. Выросла Лада высокая, светловолосая, с характером тихим, но упрямым. Полюбила парня из дальней деревни, что в трёх днях пути за лесом. Сыграли свадьбу, и уехала Лада на новое место, в чужую, незнакомую семью.
А семья та оказалась жёсткой, старой, как гнилой пень. Чтили там не божеские законы, а свою, звериную волю. Старший в роду, дед Еремей, правил железной рукой: не сносил ни слова поперёк, ни взгляда косого. Сноху же, пришлую, держал в чёрном теле с первых же дней. Любое не так сделанное действие: не так подала, не так поклонилась, не так ступила, каралось тяжёлой, мозолистой рукой, а то и вожжами, чтобы, значит, «злое из женской натуры вытравить», как любил приговаривать Еремей, затягивая узел на вожжах, чтобы удар был побольнее.
Лада терпела молча, стиснув зубы, затаив слёзы глубоко внутри. Не жаловалась мужу: тот, хоть и любил её, боялся отца пуще смерти, не подавала весточку матери. Только по ночам, когда все в доме затихали, она прижимала к груди маленький, почти стёршийся оберег: сухой пучок травы в мешочке, перевязанный льняной ниткой, который дала ей на прощание Настя, сказав, что это от Маши, ее бабушки, должен защитить и оберечь, главное – позвать. И вот лежала ночью Лада и шептала в темноту:
— Помоги, бабушка, сил больше нет.
И Маша услышала.
Однажды на закате, когда небо полыхала багрянцем, а ветер принёс запах приближающейся грозы, калитка скрипнула. Во двор, никем не замеченная, вошла высокая женщина в белой вышитой рубахе, подпоясанной плетеным поясочком, с русой косой почти до колен и яркими зелеными глазами. Никто не видел, откуда она взялась, будто соткалась из марева, что стояло над дорогой. Лицо её было спокойно, но глаза: зелёные, глубокие, как лесные омуты, горели ровным, нездешним светом. Вроде и неприметная, но такой мощью и силой от нее веяло, что дворовые псы хвосты поджали.
Из сеней вывалился Еремей, злой, с ремнём в руке: только что «воспитывал» старшую невестку за то, что та не угодила ему с ужином, а на самом деле, просто хотел сорвать на ком-то зло, вот она и подвернулась. Увидел Еремей постороннюю женщину, замер на миг, но злость в голове смешалась с привычкой властвовать, с безнаказанностью, и он, не раздумывая, кинулся на неё с кулаками:
— Ты кто такая, на моё подворье без спросу? Я тебя, ведьму, научу, как в чужие дома...
Он не договорил. Женщина даже не шевельнулась, только сжала пальцы в щепоть и выдохнула коротко, словно дунула. И Еремей, здоровенный мужик, вдруг замер, будто налетел на невидимую стену, глаза его расширились, лицо побелело, потом побагровело, затем стало серым, как пепел. Он схватился за горло, захрипел, рухнул на колени, потом замертво повалился в пыль. Но на земле не пролежал и мгновения: тело его вдруг сморщилось, ссохлось, превратилось в сухой, трухлявый пень, который рассыпался при первом же дуновении ветра.
Маша забрала всю влагу из его тела, не убила, просто вынула ту чёрную, липкую злобу, что копилась, гноилась в нём десятилетиями, и вместе с ней ушла жизнь. Ни крови, ни крика, только тишина и лёгкий, горьковатый запах полыни.
В доме воцарилась мёртвая тишина. Женщины, сжавшись в углах, крестились и плакали, и совсем не от горя. Мужчины, бледные, с дрожащими руками, не смели шелохнуться. А Маша шагнула через порог, нашла Ладу, ту самую, что прижимала к груди заветный пучок травы, и сказала тихо, но так, что каждое слово упало в душу, как капля целебного масла на горящую рану:
— Собирайся, внучка, здесь тебе не место.
И Лада пошла за ней, не раздумывая, как когда-то шла Маша за бабкой Марфой, как шли все женщины их рода, когда выбор был между жизнью и медленной, мучительной смертью.
У ворот Маша остановилась, обернулась к остальным: к мужу Лады, который стоял, опустив голову, не в силах поднять глаз, к его братьям, к матерям, что прятали лица в ладонях.
— Выбирайте, как жить дальше: по-человечески, с добром, с лаской, с уважением друг к другу или по-звериному, с кулаками да с вожжами. Первое к жизни ведёт, второе к гибели, как этого, — она кивнула на то место, где только что лежал Еремей. — Я ухожу, но видеть буду, помните. Я заклинаю, что тот, кто будет вести себя как этот, тут же получит эту долю.
Муж Лады сделал шаг вперед:
- Можно мне с вами?
Маша посмотрела на внучку:
- Как решит Лада.
Лада кивнула:
- Да, пойдем отсюда.
Ушли они той же ночью. Шли быстро, не оглядываясь, и лес перед ними расступался, ветки не хлестали по лицу, корни не цеплялись за ноги. К утру они вышли к знакомой деревне, к дому, где выросла Лада. Настя бросилась обнимать дочь, а затем поклонилась лесу:
- Спасибо, мамочка.
В ответ теплый ветерок растрепал ее уже седые волосы.
Молодая семья поставила там новый дом, своими руками, без чужой помощи, и зажили мирно, по-добрососедски, без жестокости, без крика, без вечного страха.