***
***
Андрей явился в три часа ночи.
Рита не спала, сидела на кухне, смотрела в окно на пустую улицу, считала фонари и думала о том, как быстро рушатся обещания. Шум ключа в замке заставил её вздрогнуть, но она не пошла встречать, только поёжилась, когда он прошлёпал в комнату, даже не взглянув в её сторону.
Утром она не стала устраивать скандала, не металась, не кричала, только спросила спокойно, глядя ему в переносицу, чтобы не видеть эти лживые глаза:
— Андрюша, ты обещал прийти в десять вечера, а пришёл под утро. Мог бы предупредить, я бы не волновалась.
Он усмехнулся снисходительной, почти жалостливой, усмешкой.
— Рита, я никогда тебя не обманываю, — сказал он, растягивая слова, как учитель, который объясняет очевидное тупому ученику. — Я не люблю, чтобы ты волновалась, берегу тебя, поэтому всегда точно предупреждаю о времени прихода. Я говорил: «около трёх часов ночи. Буду поздно». Какие десять? Ты опять что-то путаешь.
Он покачал головой, и в этом движении было столько фальшивого участия, что Риту затошнило.
— У тебя память плохая, Рита. Тебе надо к врачу.
Рита молча включила диктофон на телефоне, не прячась, не таясь, спокойно, демонстративно.
— Ты записываешь разговоры? — спросил он тихо, но в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. — Ты мне не веришь?
— А должна? — спросила Рита.
Он взревел, рванул телефон из её рук, она даже не успела сжать пальцы, и швырнул его об стену. Пластмасса хрустнула, экран рассыпался мелкими осколками, звон стекла разнёсся по квартире, как выстрел.
— Ещё раз так сделаешь, — он навис над ней, тяжело дыша, весь красный, с жилами, вздувшимися на шее, — не знаю, что с тобой сделаю.
Он резко развернулся, натянул кроссовки, не завязывая шнурки, и вышел. Дверь хлопнула с такой силой, что с полки упала кружка, та самая, любимая, с трещинкой. Разбилась на мелкие кусочки, как и вера во что-то хорошее.
Рита стояла и смотрела на осколки телефона, плакать не хотелось. Она собрала обломки, пальцы дрожали, сложила в пакет, который забрала с собой. Достала из шкафа старый рюкзак и чемодан, покидала туда свои вещи: джинсы, свитера, кроссовки, тетради. Даже не складывала, просто хватала всё подряд, лишь бы убраться отсюда быстрее. Зелёную блузку, ненавистную, оставила висеть на плечиках, пусть сам носит.
Ноутбук — в отдельный отсек рюкзака, зарядка — туда же.
Вызвала такси.
Когда зелёный огонёк на телефоне показал «машина будет через 7 минут», она накинула куртку и вышла, только ключи оставила на тумбочке, чтобы не думал, что она вернётся.
Таксист, молодой парень в кепке, спросил с сочувствием:
— В общежитие? С вещами? Студентка?
— Студентка, — ответила Рита.
Андрей неделю делал вид, что не замечает её. Проходил мимо, как мимо пустого места, задерживал взгляд на других девушках, смеялся слишком громко, демонстрируя лёгкость, которой на самом деле не чувствовал. Рита сидела тихо в уголке аудитории, слушала лекции, записывала, сдавала конспекты. Не приближалась к нему, не искала встречи, не ловила взгляд.
Соседки по комнате в общежитии спросили в один из вечеров, когда она сидела и занималась:
— Рита, что случилось? Поссорились?
— Расстались, — коротко ответила она.
— Ну и правильно, — вдруг сказала Светка, рыжая, конопатая, вечно молчавшая, когда говорили другие. — Он же газлайтер.
— Кто? — Рита подняла голову.
— Ну тот, кто издевается, — Светка отложила телефон, повернулась к ней всем корпусом. — Он же тебя при всех унижает, ломает психологически, за глаза высмеивает. А потом говорит, что «тебе показалось», «ты всё придумала», «это была шутка». Я думала, ты знаешь.
— Я не знала, — прошептала Рита.
— А мы все знали, — добавила Маша из соседней комнаты, заглядывая в дверь. — Давно, ещё с первого курса. Он с тобой как с куклой играл. Причешет, поиграет, а потом в угол бросит. Думаешь, никто не замечал?
— А вы чего раньше не говорили?
— А ты бы услышала? — спросила Светка.
Рита открыла рот, и закрыла.
— Нет, — сказала она грустно. — Не услышала бы.
И замолчала, потому что это была правда. Она не услышала бы, защищала его, оправдывала, находила объяснения.
Она легла на кровать и уставилась в потолок. Завтра нужно было жить дальше, купить новый телефон, благо, деньги есть, папины она не тратила, сумма там была внушительная.
Светка, глядя на неё, тихо сказала:
— Ты держись, и не возвращайся. Он не стоит ни одной твоей слезинки.
— Я уже не плачу, слёз больше нет.
И это было чистой правдой. Она выплакала их все за эти годы, за эти ночи, за эти «тебе показалось», за каждую сломанную вещь и каждое разбитое обещание.
Теперь осталась только она. И холодная, тихая решимость начать заново, без него.