***
***
Рита вышла в коридор.
Навстречу, свежий и отдохнувший после каникул, шёл Витька. Тот самый Витька, который подтвердил тогда, что никакой «страшилы» не было.
— Привет, — сказала Рита, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Привет, с приездом! — Витька расплылся в улыбке. — Загорела как! Классно отдохнула?
— Да, — кивнула Рита. — Витька, тут вспомнила, как вы меня в прошлом году с Андрюхой разыграли.
Он на секунду замер, будто не понял, о чём речь.
— Ты это о чём?
— Про страшилку, — сказала Рита, глядя ему прямо в глаза.
— А-а-а, — Витька махнул рукой, улыбнулся. — Это… Андрюха попросил поддержать шутку. Ну, я согласился. А что, ты обиделась?
— Не особо, — ответила Рита, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Хотя неприятно, когда тебя так называют.
— Ну да, приятного мало, — Витька пожал плечами. — Но вы же помирились, и всё хорошо.
— Да, — тихо сказала Рита, глядя куда-то в сторону. — Всё хорошо.
Она не добавила: «Только вот я не мирилась, потому что не ссорилась. А он назвал меня страшилой при всех, а потом убедил, что мне показалось. И ты помог. Ты, Витька, которого я считала нормальным парнем, помог ему запереть меня в комнате с призраками, которых не существует».
Она просто улыбнулась и пошла дальше.
Витька окликнул её в спину:
— Рита, ты только ему не говори, что я проболтался. А то он обидится, он просил меня молчать.
— Не волнуйся, — бросила она, не оборачиваясь. — Я ничего ему не скажу.
По дороге она позвонила Андрею. Голос был спокойным, будничным.
— Хлеб ржаной брать?
— Ну да, ржаной, — ответил он, будто она спросила, который час.
— Андрюшка, ты точно форшмак будешь? — переспросила Рита, хотя уже знала ответ. — Не хочешь чего-нибудь другого?
— Риточка, ну какие вопросы глупые, — его голос стал чуть раздражённым, как у взрослого, объясняющего ребёнку прописные истины. — Конечно, я форшмак буду. Я уже яйца сварил, масло достал сливочное, чтобы размягчить. Всё на столе.
— Поняла, — сказала Рита.
— Кстати, Серёга звонил, приехал только что. Я на пару минут выскочу к нему. Ты приходи, не жди.
— Хорошо, — ответила Рита и нажала отбой.
Она пришла в пустую квартиру, скинула кроссовки, прошла на кухню. На столе действительно лежало масло — начавшее подтаивать, мягкое. В ковшике — яйца, сваренные вкрутую. Запахло чем-то ещё домашним, уютным, обманчиво-спокойным.
Рита достала селёдку, она по дороге захватила вторую, сама не зная зачем. Одну, которую купил Андрей, пустит на форшмак, вторую так, про запас. Она уже знала: Андрей не хотел форшмак. Он запросит селёдку с луком или бутерброды с селедкой, луком и яйцом. То есть что-то другое, точно не форшмак. И она сделает так, чтобы он получил то, что хотел. И ничего больше.
Она достала блендер, быстро взбила филе, яйца, масло. Получилась нежная, воздушная масса, убрала в холодильник, на самую верхнюю полку, под крышку.
Вторую селёдку разделала аккуратно, нарезала колечками лук, сбрызнула маслом. Отдельно — в стеклянную миску, выложила половину, накрыла тарелкой и поставила в угол холодильника, за пакетом с кефиром. Так, чтобы не сразу бросалось в глаза.
Несколько кусочков хлеба намазала маслом, яйцо положила сверху, и кусочек сельди. Бутерброды поставила на подоконник, за штору.
Картофель отварила, слила воду, оставила остывать под полотенцем.
Всё, стол готов. Его капризы исполнены, желания прочитаны между строк.
Андрей пришёл через два часа. Весёлый, возбуждённый, с запахом не то ви_на, не то ещё чего-то, от чего у Риты сжалось сердце.
— Ну, — сказал он, потирая руки, — корми меня. Я голодный как волк.
— Форшмак готов, — спокойно ответила Рита, уже открывая холодильник. — Как ты и просил.
Андрей замер.
— Какой форшмак? — голос его изменился, стал жёстче, холоднее. — Рита, ты опять путаешь? Я хотел селёдки с луком и картошечки отварной. Ещё бутерброд — с маслом, кусочком яйца и кусочком селёдки. А ты всё смолола, всё испортила?
Он почти кричал. И Рита в который раз подумала: как быстро меняется его настроение. Как легко он переключается с «солнышка» на «ты всё испортила». И как больно это каждый раз.
— Ну почему же всё, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна решимости. — Часть сделала так, как ты просил.
Она достала из холодильника миску с селёдкой и луком, поставила на стол. Картофель — в большой тарелке, прикрытый полотенцем.
— Вот селёдка с луком, вот бутерброды, на окне. Картофель отварен.
Андрей изумлённо смотрел на расставленные блюда. Рита видела, как он переводит взгляд с одной тарелки на другую, как хмурится, как ищет подвох, но не находит.
— Какая ты умничка, — сказал он наконец, и в голосе его звучало недоверие, смешанное с раздражением. — Но форшмак я не просил. Зачем ты его сделала?
— Это тебе приятный бонус, — улыбнулась Рита. — С чаем утром бутерброд сделаешь. Ты же так любишь бутерброды по утрам.
Андрей открыл рот, чтобы что-то сказать, но закрыл. Не нашёлся, что ответить. Рита отвернулась к плите, чтобы скрыть эмоции и через плечо кинула
— Ешь, а то остынет.
Андрей сел за стол, молча, не глядя на неё.
Рита села напротив, взяла свою тарелку, но есть не стала, просто смотрела в окно, где темнело небо, где зажигались фонари, где кто-то жил своей жизнью, без страха, без сомнений, без вечных «а вдруг мне показалось».
Они поели в тишине. Рите разговаривать не хотелось, слова застревали в горле. Андрей озадаченно над чем-то думал. Может, просчитывал следующий ход, или прикидывал, как объяснить, что он не хотел её обидеть, возможно, уже сочинял новую версию событий, в которой она опять была неправа, а он - любящий и заботливый.
Рита мыла посуду и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не ломается, просто перестраивается, как корабль перед бурей. Она больше не боялась его слов, боялась, что отвыкать от него, отрываться будет больно.
Андрей ушёл в комнату, включил телевизор. Рита осталась на кухне, достала телефон, открыла диктофон и прошептала в него:
— Он соврал про форшмак. Хотел селёдку, но сказал форшмак. Я сделала и то и другое. Он не знает, что делать. Это хорошо.
Она остановила запись, спрятала телефон в карман, убрала посуду и пошла в комнату. Легла на свою половину кровати, отвернулась к стене. Андрей обнял её, поцеловал в затылок.
— Прости, если что не так, — сказал он.
— Ничего, — ответила Рита.
И в этом «ничего» было всё. И обида, и страх, и решение, которое она ещё не приняла, но которое уже зрело внутри, как зерно в земле. И однажды, очень скоро, оно должно было прорасти. Времени оставалось мало, Рита это чувствовала.