Дарья Десса. Авторские рассказы
Рыжий гром кардиологии. Часть 2
Но легенда осталась. Теперь она рассказывалась уже в другом ключе. Вместо ужаса перед жестоким рыжим гигантом, избивающим пенсионерок, в интонациях рассказчиков появилась гордость, словно они состояли в некоем тайном обществе, владеющем знанием о «секретной методике». Каждому новому пациенту, едва успевшему распаковать тапочки и разложить вещи в тумбочке, передаваемые сердобольными родственниками, обязательно сообщали доверительным шёпотом:
– Видите того рыжего великана?
Новичок испуганно оглядывал коридор, натыкался взглядом на могучую фигуру Толика Мазура, который в этот момент, скорее всего, аккуратно, двумя пальцами, переставлял капельницу хрупкой старушке, и робко отвечал:
– Да.
– Вы самое главное его не бойтесь.
Вслед за этим повисала драматическая пауза. Новичок, уже наслышанный от соседей по палате о том, что здесь творятся странные вещи, пошире открывал глаза и нервно задавал логичный вопрос:
– А почему его не надо бояться?
На что следовал величественный, полный скрытого торжества ответ:
– Потому что в этом уже нет никакой необходимости.
– Она что, раньше была? – таинственным голосом спрашивал новичок.
– Это чистое недоразумение. Не обращайте внимания, – говорили ему, после чего посвящение нового члена в тайное братство отделения кардиологии считалось состоявшимся.
Андрей Неторгуев, рассказывая это Элли, откинулся на спинку вагонного кресла и поглядел в окно, за которым пролетали огни какой-то деревни. Поезд мягко покачивался, убаюкивая, но история только набирала обороты.
– Однако это была лишь первая глава великой эпопеи Толика Мазура, – продолжил Андрей, повертев в руке пустую рюмку. Эллина поняла намёк и плеснула ему ещё немного коньячка, заинтригованная до крайности. – Потому что примерно через месяц случилось новое происшествие, по своему накалу ничуть не уступавшее «прекардиальному удару», а по части детективной интриги даже превосходившее его.
Доктор Печерская в нетерпении поёрзала на месте.
– В кардиологии пропал пульт от телевизора. Событие, на взгляд человека непосвящённого, выглядит заурядным. Где-то что-то теряется постоянно. Но только не в отделении кардиологии клиники имени Земского. Здесь пропажа пульта оказалась событием настолько серьёзным и тектоническим, что пациенты мгновенно забыли обсуждать побочные эффекты лекарств, график обходов, вкус больничной каши и даже вечную тему «почему на ужин опять дали кефир, а не ряженку». Все разговоры сосредоточились исключительно на расследовании. Ведь что такое телевизор, висящий в коридоре? Это же источник информации, радостей и огорчений. Ну, если следить за перипетиями какого-нибудь сериала. Настоящее большое окно в огромный мир. Не все же пожилые люди пользуются смартфонами. Для многих из них телевизор до сих пор важнее многих других вещей.
Инициативная группа была создана молниеносно. Без бюрократических проволочек, без регистрации и лишних формальностей. Капитан дальнего плавания Семён Аркадьевич, чей авторитет после истории с «волной высотой в пятиэтажный дом» был незыблем (он так умудрился запудрить всем мозги рассказами о своих героических морских приключениях, что не осталось того, кто бы в них не верил – натуральный барон Мюнхгаузен), немедленно объявил себя руководителем оперативного штаба. Он даже попытался нарисовать на листке бумаги план отделения с указанием мест, где пульт видели в последний раз, но быстро запутался в обозначениях и просто обвёл всё красным крестиком.
Валентина Сергеевна, экс-прокурор и признанный специалист по человеческим характерам, занялась психологическим анализом подозреваемых. Она ходила по коридору, всматриваясь в лица медсестёр, санитарок и даже посетителей. Любой, кто отводил взгляд или, наоборот, смотрел слишком прямо, немедленно попадал в её мысленный список. К вечеру первого дня список включал уже двадцать три фамилии, что составляло примерно восемьдесят процентов всего персонала и сорок процентов ходячих пациентов. На лежачих, само собой, внимание она не обращала, поскольку в коридор они не выбирались.
Нина Петровна, суровая санитарка со шваброй, похожей на двуручный меч, выслушала дебаты и внесла рациональное предложение:
– А может, просто поискать пульт? Вдруг он просто где-нибудь завалялся? Или сунули куда не надо. Вот я помню, однажды очки искала полдня. И знаете, где нашла? В холодильнике.
Её предложение было проигнорировано как недостаточно творческое.
Два дня отделение жило расследованием. Это напоминало жизнь маленького итальянского городка эпохи Возрождения, где заговоры плетутся с той же лёгкостью, с какой пекутся пироги. Под подозрение попадали все. Медсестра Люба, которая слишком часто заходила в ординаторскую? Подозрительно, ей чего там делать? Она же не врач. Практикант Дима, который имел привычку нервно хихикать? Очень подозрительно. Даже кот Феликс, чьё алиби никто не мог подтвердить, несмотря на его почти постоянное присутствие в столовой, стал фигурантом дела.
Особенно кот Феликс. Валентина Сергеевна выдвинула теорию, что животное могло сбросить пульт в мусорное ведро: однажды она сама видела, как кот, забравшись на тумбочку, с любопытством подталкивал к краю мензурку. Семён Аркадьевич возражал, что у Феликса есть твёрдые моральные принципы, но соглашался, что исключать его из списка подозреваемых рано. Если уж он мензурку умудрился об пол расколотить, то где гарантия, что и с пультом не сотворил что-нибудь подобное?
К финалу второго дня накал страстей достиг апогея. В палате номер шесть уже обсуждали возможность вызова полиции. В палате номер семь строили версии о международном заговоре производителей телевизоров, которые хотят заставить людей покупать новые модели. В палате номер четыре пациент, всю жизнь проработавший помощником судьи, начал составлять протокол допроса каждого, кто заходил в холл.
А пульт нашёлся.
Его обнаружила Нина Петровна. Молча, без лишних слов, вытряхнула его из наволочки пациента из седьмой палаты, который сам же его туда положил, чтобы не потерять, и благополучно забыл об этом. Когда предмет предъявили общественности, Семён Аркадьевич побагровел. Он хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой. Валентина Сергеевна немедленно заявила, что с самого начала подозревала именно этот сценарий, просто не хотела раскрывать все карты. Кот Феликс был оправдан и в качестве компенсации за моральный ущерб получил двойную порцию принесённой кем-то из родственников домашней сметаны.
Расследование вошло в историю отделения как «Дело исчезнувшего управления». После этого случая Иван Валерьевич Вежновец, заведующий отделением, собрал короткое совещание персонала и заметил с той своей спокойной интонацией, которая обычно предвещала или похвалу, или грозу:
– Знаете, коллеги, я тут подумал. Если бы наши пациенты работали в полиции, преступность исчезла бы через неделю.
– Почему, Иван Валерьевич? – поинтересовался я.
– Потому что преступники сами бы явились с повинной, лишь бы прекратить эти бесконечные обсуждения, допросы и психологические анализы.
Все рассмеялись, но в глубине души каждый понимал, что Вежновец, как обычно, попал в самую точку.
Дальнейшие события показали, что отделение кардиологии вошло в период какого-то особого, ничем не прерываемого коллективного творчества. Случались истории самого разного калибра, и каждая вносила свою лепту в мифологию места.
Андрей налил себе ещё коньячку, сделал маленький глоток и продолжил.
– Однажды в наше отделение поступил профессор математики из одного почтенного петербургского университета. Это был человек с внешностью типичного учёного: очки в тонкой золотой оправе, седая бородка клинышком, взгляд немного рассеянный, словно он постоянно решал в уме какое-то сложное уравнение. Звали профессора Лев Борисович, и он страдал стенокардией, но гораздо больше своей болезни мучился от отсутствия упорядоченности в окружающем мире.
Уже в первый день своего пребывания он решил строго соблюдать режим. Это было его личное лекарство, так сказать математическая формула выздоровления. Ровно в шесть утра, когда коридоры отделения ещё тонули в серых предрассветных сумерках, он выходил в холл и начинал делать зарядку. Комплекс упражнений был несложным, но выполнялся с такой педантичностью, что на него было почти больно смотреть.
Ровно в семь утра он садился завтракать, и горе было медсестре, которая задерживала раздачу каши хотя бы на пять минут. Ровно в восемь часов профессор усаживался в кресло у окна и измерял давление, глядя на стрелку тонометра с выражением строгого судьи.
Прошло три дня, и произошло нечто странное. Весь этаж начал жить по расписанию профессора. Это случилось незаметно, органично, словно так и было задумано природой. Толик Мазур заметил, что стал приходить на перевязки к определённому пациенту минута в минуту, безо всяких напоминаний. Санитарка Нина Петровна, которая раньше мыла полы когда придётся, теперь выкатывала своё грозное орудие труда ровно в десять утра. Бабушки, ещё неделю назад просыпавшиеся в разное время, теперь все как одна бодрствовали в шесть десять и выходили в коридор, чтобы хотя бы посмотреть, как Лев Борисович делает наклоны.
Даже кот Феликс, это стихийное создание, не подчинявшееся никому, каким-то непостижимым образом перестроил свой внутренний график. Теперь он появлялся возле столовой не тогда, когда ему заблагорассудится, а примерно за две минуты до начала раздачи еды, что соответствовало графику профессора с точностью до секунды. Феликс сидел у дверей столовой, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на всех с видом биржевого маклера, ожидающего открытия торгов.
– Это влияние науки, – объяснял Семён Аркадьевич, который теперь тоже выходил к завтраку на пятнадцать минут раньше обычного, хотя раньше его приходилось будить чуть ли не силком. – Понимаете, коллеги, есть в этом что-то от высшей математики. Синхронизация биоритмов.
Никто не понимал, что такое «синхронизация биоритмов», но выражение звучало красиво и авторитетно, поэтому его немедленно подхватили. Теперь каждая бабушка считала своим долгом сказать: «У нас тут синхронизация», когда её спрашивали о самочувствии.
Профессора выписали через две недели. Режим отделения продержался ещё примерно дня три, а потом всё вернулось на круги своя. Но эти дни запомнились всем как самые упорядоченные в истории питерской кардиологии. Кот Феликс ещё неделю приходил к столовой строго по расписанию, не понимая, почему еду теперь опять дают когда угодно, и это был единственный живой укор ушедшей эпохе порядка.
– Элли, а у нас там ещё коньячок остался? – спросил Андрей.
Печерская достала бутылку и показала. Внутри плескалась примерно треть.
– Отлично, продолжаем разговор, – бодрым голосом заявил попутчик. – Особенно запомнился всем случай с праздничным тортом, который произошёл примерно в то же время. Одна из пациенток, милейшая женщина по имени Маргарита Ильинична, отмечала юбилей – семьдесят лет, дату серьёзную и требующую торжественного подхода. Родственники, зная больничные порядки и желая порадовать не только именинницу, но и всё отделение, принесли огромный торт, размером с журнальный столик. Это было великолепное сооружение из бисквита, сливочного крема и шоколадной глазури, увенчанное сахарной розой и надписью «С юбилеем!»
Когда родственники ушли, а торт остался на посту медсестры, встал вопрос практического свойства. По негласным правилам, сложившимся в отделении, любой значительный съестной подарок следовало разделить между всеми пациентами. Но тут возникала проблема, которая в другом месте показалась бы надуманной, а здесь приобрела масштаб государственного совещания. Никто не мог решить, кто именно будет резать.
Медсёстры отказывались наотрез. Во-первых, это не входило в их должностные обязанности, а во-вторых, любая ошибка в размере куска гарантированно вызвала бы лавину обсуждений, сравнимую по последствиям с «Делом исчезнувшего ПДУ». Санитарка Нина Петровна сказала, что она «к сладкому равнодушна», и ушла мыть палату. Вежновец, узнав о дилемме, резонно заметил, что как заведующий он может резать разве что пациентов, но никак не кондитерское изделие, и скрылся в ординаторской.
Тут чей-то голос предложил кандидатуру Толика Мазура. Сначала робко, потом всё увереннее, а затем уже хором. Логика коллективного разума была железной. Во-первых, у него рука твёрдая. Доказано прекардиальным ударом. Во-вторых, у него глазомер хороший. Доказано тем, что он ни разу не промахнулся, когда ставил капельницы даже пациентам со спавшимися венами, а это, согласитесь, требует ювелирной точности. И вообще он внушает доверие.
Толик попытался отказаться. Он поднял свои огромные ладони и пробормотал, что, собственно, больше по части реанимационных мероприятий и ремонта тумбочек. Ну и ещё кошек подкармливает на территории клиники. Но было поздно. Общественное мнение – сила, против которой бессилен даже человек ростом под два метра с телосложением, напоминающим ореховый шкаф.
Через десять минут он уже стоял в центре холла с ножом в руке, а вокруг него толпились пациенты. Это напоминало картину эпохи Возрождения: гигант с рыжей шевелюрой, занёсший над головой блестящий инструмент, и группа оживлённых, жестикулирующих людей, обступивших его плотным кольцом.