Дарья Десса. Авторские рассказы
Рыжий гром кардиологии. Часть 3/3
Советчики, окружившие торт плотным кольцом, не замолкали ни на секунду.
– Чуть левее, – говорила Валентина Сергеевна, которая была абсолютно уверена в том, что прокурорский опыт позволяет ей видеть справедливость даже в распределении кондитерского изделия.
Толик послушно смещал нож в указанную сторону.
– Теперь правее, – тут же вмешивался Семён Аркадьевич. – Нет, вы только посмотрите, этот кусок получается явно меньше того, что на противоположной стороне, – Капитан дальнего плавания втайне считал себя непризнанным гением, умеющим на глаз определять любые расстояния с точностью до сантиметра.
– Этот кусок должен быть больше, – заявляла другая пациентка, указывая сухоньким пальцем на конкретный сектор торта.
– Почему? – резонно интересовалась её соседка.
– Потому что я так чувствую.
– И знаешь что, Элли? – широко улыбался Андрей, пока всё это рассказывал. – Этот аргумент я считаю абсолютно неотразимым. Вот как, скажи мне, можно спорить с человеком, если разумных доводов у него нет, а он просто так чувствует? Это тебе не биохимический анализ крови и не кардиограмма. Никакой прибор истину установить не поможет, кроме одного – чувствительного женского сердца. Ну, идём дальше.
Раздел торта занял больше времени, чем хирургическая операция средней сложности. Толик потел, вытирал лоб бумажным полотенцем, которое ему заботливо подавала одна из пациенток, и продолжал резать. Каждый кусок подвергался коллективному осмотру, как улика на суде. Измерялась высота бисквита, количество розочек на квадратный сантиметр и пропорциональность распределения шоколадной крошки. Когда, наконец, последний кусок был торжественно выдан, а торт превратился в россыпь порций на блюдцах и крошкам на подносе, по отделению пронёсся вздох облегчения.
Толик положил нож, отряхнул руки и строго заявил:
– Больше никогда. Слышите? Никогда больше не просите меня заниматься подобными вещами! Я лучше в одиночку остановлю гангрену, чем повторю это ещё когда-нибудь!
Забегая вперёд, скажу, что через месяц его снова назначили главным по тортам. В отделение поступил ещё один именинник, и коллективная память немедленно исторгла из своих недр единственно верное решение. Толик вздохнул, но покорился. Как человек, привыкший спасать жизни, он понимал, что есть вещи, от которых нельзя уклониться, чтобы не огорчать пациентов.
Так проходили дни в кардиологии клиники имени Земского. Отделение жило шумно, весело и удивительно человечно. Пациенты выздоравливали, и это было главным, ради чего всё и затевалось. Врачи работали, не покладая рук и фонендоскопов. Медсёстры творили чудеса в диапазоне от постановки капельницы с первого раза до выслушивания ночных исповедей пациентов, которым не спалось. А легенды множились.
Со временем история про Анну Петровну и прекардиальный удар стала классикой, которую пересказывали каждому новичку как обязательную часть посвящения. Её пересказывали десятки раз, и, как водится с любым фольклором, каждая версия обрастала новыми подробностями. Срабатывал механизм, который в академических кругах назвали бы устной передачей информации с элементами импровизации, а в отделении называли просто: «А вот ещё что было, хотя не уверен, но ничего исключать нельзя».
В одних версиях рост Толика Мазура указывался как два метра двадцать сантиметров. В других – два с половиной. Одна особо впечатлительная пациентка, поступившая через полгода после событий, с пеной у рта доказывала, что лично слышала от «одного человека, который знает другого человека», будто бы Толик всего два метра ростом, однако весит полтора центнера.
Иногда утверждалось, что от его голоса дрожали окна. Это было, конечно, преувеличением, но когда Толик, желая докричаться до старушки, которая забыла надеть слуховой аппарат, басил: «Петровна, вам пора на процедуры!», в соседнем крыле здания действительно что-то подозрительно дребезжало. Впрочем, это мог быть просто из-за проходившего мимо по улице трамвая. А может, и нет.
Сам Толик относился к легендам о себе с тем спокойным, чуть смущённым юмором, который был свойственен ему с самого начала. Когда я в курилке (хотя никто из них не курил, но место для разговоров называлось именно так) пересказал ему очередную версию истории, где он, оказывается, не просто ударил пациентку, а ещё и поймал падающий карниз одной левой, Толик расхохотался так, что с вешалки в коридоре упали два халата.
– Скоро скажут, что я волшебный дракон, – сказал он, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы.
– Уже говорят, – спокойно ответил Андрей.
– Серьёзно? – Толик перестал смеяться и уставился на меня.
– Абсолютно. В палате номер пять вчера вечером обсуждали. Теория такая, что ты на самом деле можешь выдыхать электрические разряды, которые запускают сердце не хуже дефибриллятора, а стучать кулаком – это просто для отвода глаз. Мол, чтобы люди не догадались о твоей истинной природе.
Толик удивлённо посмотрел на свои руки, большие, сильные, с коротко подстриженными ногтями, и произнёс:
– Неторгуев, может, мне уволиться? А? Пока они не начали приносить мне дань в виде сметаны и чесать за ухом, как Феликсу?
– Поздно, Толик, – ухмыльнулся я. – Ты уже часть кардиологического фольклора. Это как у греков: Геракл, Ахиллес и прочие герои и боги. Ты ещё не бог, конечно, но в число мифологических персонажей уже попал. Недаром же у тебя такая интересная фамилия. Ты хотя бы знаешь её этимологию?
– Нет, не интересовался.
– А я вот почитал. Существует гипотеза, что фамилия произошла от прозвища, которое давали человеку за особенности характера. В диалектах слова «мазур», «мазурин», «мазурик» означали «плут», «мошенник», «вор». От глагола «мазурить», то есть промышлять карманным воровством. Также в некоторых говорах «мазур» означало «штукатур, обмазывающий хаты глиной или известью», что указывает на профессиональное происхождение фамилии. Нельзя полностью исключать и связь с глаголом «мазать». Вот лично тебе какая история больше нравится?
– Вторая, само собой, – ответил Толик.
– Ну вот, так всем теперь и рассказывай, что твои предки были штукатурами.
Финал этой истории оказался неожиданно тёплым, как почти всё в нашем отделении, за исключением чая на ужин, который, к слову, после вмешательства Нины Петровны стали подавать исключительно горячим, чтобы не провоцировать новые обмороки и, соответственно, новые сердечно-лёгочные реанимации с участием Толика.
Когда Анну Петровну выписывали, на дворе стоял уже поздний сентябрь. Она вышла из палаты, одетая не в больничный халат, а в своё, домашнее, тщательно выглаженное платье. В руках она держала небольшой пакет с передачами. Увидев Толика, который как раз нёс куда-то стопку чистых простыней, она остановилась. Пациентка и медбрат посмотрели друг на друга.
Вокруг них немедленно начало образовываться свободное пространство, потому что пациенты, наученные горьким, хотя и героическим опытом, теперь расступались перед Мазуром не от страха, а из уважения к его личному пространству. Это была совсем другая, осмысленная форма вежливости.
– Спасибо тебе, – с чувством сказала Анна Петровна.
Толик остановился. Стопка простыней в его руках выглядела так, будто это не текстиль, а кипа документов государственной важности.
– За что? – спросил он, искренне не понимая.
– За то, что тогда не растерялся и всё сделал правильно. Благодаря тебе я ещё живая, а не лежу на кладбище.
Толик переложил простыни из одной руки в другую, что при его габаритах выглядело так, словно строительный кран переставляет груз.
– Это моя работа, Анна Петровна, – сказал он просто.
Старушка покачала головой. В этом жесте было что-то очень материнское, мудрое, чего, возможно, не хватало многим из тех, кто работает в клинике, но что всегда чувствуется пациентами. Да ты, Элли, и сама об этом прекрасно знаешь.
– Нет. Это не только работа. Если бы это была только работа, ты бы действовал по инструкции и ждал реанимационную бригаду. А ты рискнул, взял на себя ответственность. А это, знаешь ли, уже поступок. Не всякий на такое способен.
Толик смутился. Румянец на его щеках, проступивший сквозь рыжую щетину, сделал его похожим на огромного подростка, получившего неожиданную похвалу от строгого учителя. Он хотел что-то возразить, но Анна Петровна уже повернулась к остальным пациентам, которые с любопытством выглядывали из палат и холла, делая вид, что вовсе не подслушивают, а просто оказались здесь случайно, по пути к процедурному кабинету.
– И перестаньте придумывать глупости, – строго, но беззлобно сказала она, обведя глазами собравшуюся публику.
– Какие именно? – уточнил Семён Аркадьевич, который как раз собирался в подробностях живописать про выдыхание электрических разрядов, но осёкся на полуслове.
– Все подряд, – ответила Анна Петровна.
Повисла секундная пауза, та самая, после которой либо начинается буря, либо наступает мир. Семён Аркадьевич открыл рот, закрыл и махнул рукой. Валентина Сергеевна, которая уже набрала в грудь воздуха, чтобы заявить, что она лично никогда глупости не придумывала, а лишь анализировала факты, вдруг передумала и просто улыбнулась.
Через минуту отделение уже обсуждало новую тему: у кого-то пропал носок во время стирки, и Валентина Сергеевна немедленно выдвинула версию, что это проделки Феликса. Кот, мирно спавший на батарее в холле, приоткрыл один глаз, выслушал обвинение и демонстративно отвернулся к стене, всем своим видом показывая, что он выше этого, хотя носком заинтересовался бы с удовольствием.
Таков вечный, незыблемый закон кардиологии клиники имени Земского в Санкт‑Петербурге. Истории заканчиваются, растворяются в череде однообразных больничных дней, сменяются сезонными простудами, плановыми осмотрами и внеплановыми происшествиями. Но легенды остаются. Они пропитывают стены, как запах больничной еды проникает в любые помещения. Они живут в шёпоте пациентов после отбоя и в громких спорах за завтраком.
А заведующий Иван Валерьевич Вежновец продолжал спокойно руководить отделением, где каждый день происходило что‑нибудь достойное отдельного романа. Он всё так же спокойно разговаривал с профессорами, чуть нервно – с пациентами, подобострастно – с проверяющими и метал громы и молнии в нерадивых подчинённых. Но делал он это как-то буднично, словно всё происходящее было лишь частью большого, сложного, но вполне понятного ему механизма.
И если спросить старожилов отделения, что они помнят лучше всего из того странного, почти легендарного времени, многие сначала загадочно, по-стариковски улыбнутся и посмотрят куда-то вдаль, сквозь стены и годы. А потом непременно расскажут про огромного рыжего медбрата, который одним ударом кулака возвращал людей к жизни, про спасённую Анну Петровну, про кота Феликса, который был то ли демоном, то ли ангелом столовой, про исчезнувший пульт и пропавший носок, бесконечные слухи и про ту удивительную атмосферу отделения, в котором люди лечили не только сердце, но и плохое настроение.
Андрей допил коньяк, посмотрел на доктора Печерскую, которая сидела, подперев голову рукой, и задумчиво смотрела на мелькающие за окном подмосковные перелески, и сказал:
– Вот так-то, Элли. Вот в таком отделении я работал. И знаешь что? Ни о чём не жалею. Потому что там было всё: и нервотрёпка, и бессонные ночи, и дурацкие проверки, и бесконечные бумажки, которые ненавидел Вежновец, но подписывал. Но было и это. Легенда. Сказка. Человечность, если хочешь.
Элли помолчала, а потом вдруг спросила:
– А что стало с Толиком Мазуром?
– Он уволился по семейным обстоятельствам. Говорят, уехал куда-то в Новгородскую область. То ли за родителями ухаживает, то ли дом строит. Но знаешь, Элли, я уверен, что где бы он сейчас ни был, всё так же одним махом решает проблемы и кормит местных кошек. А легенды о нём... Они останутся в клинике имени Земского навсегда. Да ты за следующие годы работы там ещё много чего интересного узнаешь. Уж поверь.