***
***
Вечером она собрала вещи. Отец вернулся из-за границы, завершился его трёхлетний контракт. Рита ждала этой встречи, боялась её и надеялась, что теперь всё наладится.
Она решила остановиться у бабушки, папиной мамы, в старой квартире с высокими потолками и большими окнами, где часы били каждый час, и каждый удар отдавался в груди. Она бы и раньше, в школе, переехала к бабушке, но мама была против, поднимала крик, ходила к бабушке скандалить, а та уже была немолода, Рита ее жалела. А теперь можно было спокойно остановиться, совершеннолетняя.
Андрей же улетал с родителями на заграничный курорт. Потом они собирались по родным, встретиться планировали в конце августа.
— Буду скучать, — сказал он на прощание, поцеловал её в лоб.
Рита кивнула, улыбнулась и поехала к бабушке. Ей казалось, что расстояние и время всё исправят. Она не знала, что лето перевернёт её жизнь.
А пока — пока она ехала в такси, сжимала в кармане листок с надписью «Андрей вернётся в 3 дня», и думала о том, как хорошо, что он вернулся раньше. И как страшно, что она не помнила вчерашнего вечера
И что она боится, очень. Но не знает — чего именно.
Рита приехала в город.
Поезд пришёл по расписанию — она вышла на перрон, щурясь от яркого утреннего солнца, и сразу увидела отца. Он стоял у выхода, высокий, седой, с букетом ромашек — тех самых, которые она любила с детства. Не роз, не гладиолусов, простых полевых цветов, пахнущих лугом и свободой.
— Девочка моя! — он подхватил её, закружил, не слушая её смеха сквозь слёзы. Поставил на землю, отстранился, заглянул в лицо. И осекся. — Исхудала как, глаза провалились, бледная, усталая... Что они с тобой сделали? Замучили дитятко учебой.
— Всё хорошо, папа, — ответила Рита, но голос дрогнул.
Он не поверил, промолчал, только обнял крепче и повёл к машине.
Дома было тепло. Отец хлопотал на кухне, жарил яичницу, наливал чай, расспрашивал об учёбе, о планах, о друзьях. Рита говорила, смеялась, чувствуя, как понемногу отпускает напряжение последних месяцев, как плечи сами собой расправляются, как уходит тот липкий, холодный страх, который поселился в груди и не хотел уходить.
Отец рассказывал о своей работе, о людях, с которыми встречался, о стране, где провёл три года. О том, как скучал по ней, по дому, по запаху сирени под окном. Рита слушала и чувствовала: она нужна, важна. Её любят просто так, за то, что она есть. Не за оценки, не за помощь с учёбой, не за то, что она удобная.
Впервые за долгое время она заснула без тревоги и проспала до полудня.
Прошла неделя.
Отец предложил съездить к матери, но Рита сказала:
- Папа, я сама. Мама очень изменилась, видеть тебя вряд ли захочет.
Ей хотелось надеяться, что мама остыла, что разлука пошла на пользу, они смогут поговорить, не кричать, не обвинять, а просто поговорить.
Она поднялась по знакомой лестнице, остановилась у двери, вздохнула и позвонила. Раз. Другой.
За дверью послышались шаги, потом тишина.
— Мама, это я, открой, — сказала Рита, прижавшись щекой к холодному косяку.
В ответ — молчание. А потом голос, жёсткий, колючий, чужой:
— Уходи к своему папаше, предательница.
Рита не стала стучать, не стала кричать. Только постояла ещё минуту, глядя на облупившуюся краску, на старую дверь, которая когда-то открывалась так легко, потом повернулась и пошла вниз.
Она расстроилась, конечно. Сердце ныло глухо, где-то в груди, как застарелая рана перед дождём, но слёз не было. Их выжгли ещё в школе — мамиными истериками, обвинениями, бесконечным: «Ты в отца, вся в отца, и меня предашь, как он».
Хорошо, что была бабушка, папина мама, которая никогда не отворачивалась, не кричала, не ставила условий. Старая квартира с высокими потолками, тикающими часами и запахом пирогов, вот что было спасением. Рита могла приехать туда в любой момент, и дверь всегда открывали. Ей не нужно было оправдываться, объяснять, вымаливать прощение.
Деньги отец высылал исправно, с самого отъезда. Сначала маме, на алименты, но до Риты они почти не доходили. Тогда он стал переводить бабушке, а та отдавала внучке. Иначе Рита осталась бы без самого необходимого: без одежды, без книг, без возможности хотя бы перекусить в перерывах между учебой.
Мать, узнав об этом, устроила скандал. Кричала, что она предательница, что выбрала чужих родственников, что не дочь ей больше.
— Иди и ешь у родственничков, — орала она. — Раз принимаешь деньги отца. Ты предательница. Выбирай: или я, или он.
— Мама, но он же тебе переводит алименты, — пыталась возразить Рита. — На меня.
— Это компенсация за моё разбитое сердце, — выкрикнула мать, и в голосе её было столько боли и злости, что Рита не нашлась, что ответить. — А на тебя ничего нет. Ты ему не нужна, как и мне.
Рита тогда молча собрала вещи и ушла к бабушке. Вернулась после скандала мамы с бабушкой, но с тех пор ждала, когда достигнет совершеннолетия и съедет.
Сейчас, стоя на лестничной клетке, Рита почувствовала не боль, а облегчение.
Не хочет? Не надо, так легче.
Она вышла на улицу, вдохнула полной грудью и поехала обратно к отцу, к бабушке, к тем, кто рад, кто не требует выбирать, кто просто любит.
Ей было обидно, но ожидаемо. И в этой обиде не было той остроты, что в детстве. Только глухая, тупая боль, к которой она привыкла, научилась не замечать.
— Что? — спросил отец, взглянув на её лицо.
— Не открыла, — коротко ответила Рита.
Он не стал расспрашивать, просто обнял. И этого было достаточно, чтобы она не разрыдалась прямо на пороге.
Всё, что ни делается к лучшему, так говорит бабушка. И Рита хотела в это верить. Потому что, если не верить, остаётся только страх, а его и так было слишком много.
На каникулах она много спала, по настоящему крепко, а не урывками между учёбой и домашними делами, не в обнимку с телефоном, ожидая звонка, а глубоко, без снов, почти проваливаясь в забытьё. Просыпалась отдохнувшей, впервые за долгое время, никуда не опаздывала. Время не путала, вещи лежали на своих местах, и даже старые бабушкины часы, казалось, тикали мягче, убаюкивающе.
Отец не задавал лишних вопросов, но замечал всё: как она улыбается, когда никто не видит, как вздрагивает, если неожиданно звонит телефон, как проверяет - раз, другой, третий - закрыта ли дверь в квартиру.
Однажды за вечерним чаем, когда за окном темнело, а на столе дымились пироги с капустой, Рита решилась.
— Папуля, — сказала она, отставляя кружку, — я стала ужас какая рассеянная. Путаю время, блюда, вещи кладу не туда. Может, мне к врачу сходить? Иногда мне кажется, что я схожу с ума.
Отец не засуетился, не испугался, не сказал дежурное «всё пройдёт», только мягко спросил:
— Расскажи поподробнее. С чего ты так решила?
Рита начала с мелочей. Про котлеты, которые превратились в тефтели. Про листок с запиской «вернусь в три», который она носила в кармане, хотя Андрей пришёл раньше. Про то, как она выходила из дома в семь, а в институт приходила к середине пары, будто кто-то вырезал полтора часа из её жизни ножницами.
— А ещё, — голос её дрогнул, — он назвал меня страшилой при всех, прилюдно. А потом сказал, что не было такого. И Витька подтвердил.
Она ждала, что отец возмутится, скажет, какой же он подлец. Но он молчал.
— Вот, — закончила Рита, — даже другие подтверждают. Значит, мне показалось. А если мне кажется, то, может, я и правда…
— С ума? — отец покачал головой. — Ты не с ума сходишь, Рита. Ты слишком хорошо учишься, слишком много работаешь и слишком мало спишь. Но это не главное. Главное, ты не доверяешь себе, а зря.
Он улыбнулся той мягкой, спокойной улыбкой, которая в детстве означала: всё будет хорошо, папа рядом, но в глазах его таилась тревога. Он видел больше, чем говорил.
— Я, кажется, знаю, как тебе помочь, мы купим тебе хороший телефон с хорошей камерой, с большим объёмом памяти.
— А что мне с ним делать? — не поняла Рита.
— Все свои фото: из кафе, из гостей, с учёбы, ты будешь отправлять на электронную почту, сразу. Не храни в телефоне, отправляй и удаляй следы отправления, чтобы никто не увидел. — Он помолчал. — И разговоры с Андреем записывай. Поставим программу на телефон, она будет работать незаметно. Аудиозаписи тоже отправляй на почту, потом прослушаешь и убедишься: ты была права или тебе действительно показалось.
Рита хотела возмутиться, сказать, что это нечестно, что это шпионаж, что она Андрею верит.
— И диктофон включай, — добавил отец, не дав ей опомниться. — На встречах, в компании, где он себя проявляет особенно ярко.
— Папа, неудобно как-то… скрывать, — выдавила она.
— Удобно, дочка, — твёрдо сказал он. — А то так и с ума сойдёшь, по-настоящему. А так проверишь, убедишься, ошибаешься ты или нет. И поймёшь: нужна тебе помощь или нет.
— Но почему в тайне?
— Потому что, если ты скажешь ему, он начнёт играть по-другому, притворяться. А тебе нужно знать правду.
Рита молчала. Внутри всё сопротивлялось, она не хотела думать об Андрее плохо, не хотела его проверять, но где-то глубоко, в том самом месте, где жил страх, тихо шевельнулось: а вдруг отец прав?
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я попробую.
Отец кивнул и больше не возвращался к этой теме. Вместо этого он предложил слетать на море вдвоём, отдохнуть. И Рита согласилась.
Море было солёным, тёплым и бесконечным. Они купались, загорали, ели вкусности в прибрежных кафе и гуляли по вечернему городу. Рита почти забыла о своих страхах, перестала вздрагивать от громких звуков, не проверяла, там ли её телефон.
Когда они вернулись, Рита была другой: загорелой, спокойной, с лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица.
Отец помог собрать вещи, обнял на прощание:
— Мне ещё на полгода надо уехать, и я вернусь в Россию насовсем, — сказал он, не отпуская её рук. — Предлагают возглавить филиал в соседнем городе, неподалёку от твоего.
— Круто, папа, — Рита улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди.
— Вот приеду, и переедешь ко мне после учёбы. Или даже переведешься в институт рядом, всё поближе будет.
— Папуля, посмотрим, — уклончиво ответила она. — Там тоже хорошо, и Андрей рядом.
— Вернусь, — твёрдо сказал отец, — и обязательно познакомлюсь с твоим Андреем.
Он не добавил: «и посмотрю на него в упор, «и задам ему пару вопросов», «и если увижу то, что видел сейчас в твоих глазах — страх, сомнение, желание спрятаться, — разговор будет коротким».
Он просто улыбнулся и помахал рукой вслед поезду, увозящему дочь обратно в её жизнь, к её Андрею, к её иллюзиям, а сам сел в машину и долго сидел, глядя перед собой, думая о том, что самое страшное, наверное, ещё впереди.
Рита ехала в купе, сжимая в кармане новый телефон. На нём не было записанных разговоров, отправленных фотографий, диктофонных записей. Он был просто телефоном, но в голове уже звучал голос отца:
- Проверишь. Убедишься. Поймёшь.
Она закрыла глаза и попыталась представить, что будет, если она ошибается, если Андрей окажется не тем, за кого себя выдаёт, а все её страхи - его игра.
И заплакала тихо, беззвучно, чтобы соседи по купе не услышали. Потому что самое страшное не потерять любовь, а понять, что её никогда и не было. Была только тень, которую кто-то умело набрасывал на стену, пока ты стояла спиной к свету.