Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 82
Но, к сожалению, было слишком поздно, и узел связи уже оказался недоступен. Поэтому Жигунову ничего не оставалось, как вернуться в жилой модуль. Ночь прошла как в тумане. Денис не спал – точнее, проваливался в какое-то полузабытье на час-полтора, потом пробуждался от того, что сердце колотилось от волнения, и подолгу смотрел в потолок. В комнате было темно, только красный глазок обогревателя светился в углу да за окном иногда вспыхивали далёкие зарницы – там, где линия фронта жила своей ночной жизнью.
Он думал о Богдане. О том, что с момента рождения своего первенца и до тринадцати лет вообще ничего не знал о его существовании. Виноват в этом, конечно же, Денис был сам. Но что теперь проку рвать волосы на голове, когда нужно наверстывать упущенное. Доктор пытался это сделать во время редких отпусков домой. Но теперь, когда он узнал о серьёзном заболевании сына, ему вдруг подумалось, что пора бы, наверное, вернуться насовсем. Иначе уже совсем скоро Богдан превратится во взрослого парня, для которого понятие «отец» будет чисто формальным.
Ведь правду же говорят, что отец не тот, кто родил, а тот, кто воспитал. И так получалось, что у Дениса оставалось совсем немного времени, чтобы хоть как-нибудь повлиять на становление характера своего первого ребёнка. «Может быть, этот момент я уже упустил, – подумал хирург. Но есть же всё-таки возможность хотя бы захватить кусочек того времени, которое называется детством, и провести его рядом с Богданом. Ещё я ни в коем случае не должен пропустить взросление Димы».
Под утро доктор Жигунов всё-таки задремал. И приснился ему Богдан – не маленький, а теперешний, почти взрослый, с пробивающимися усами, которых он стеснялся и всё норовил сбрить, хотя Катя говорила, что идёт ему. Парень стоял в дверях ординаторской, опираясь плечом о косяк, и улыбался. Денис обожал эти моменты, потому что у сына появлялись ямочки на щеках. «Привет, пап, – сказал он. – Ты знаешь, я очень по тебе скучаю. Никогда не говорил этого. Просто захотелось, чтобы ты знал». «Здравствуй, сынок. Я сделаю всё, чтобы поскорее встретиться с тобой…» – хотел ответить отец, но не смог – Вроде бы шевелил губами, но, как это бывает во сне, не сумел произнести ни одного звука. Оттого и проснулся.
Часы показывали 06:00 утра. За окном начинался серый, пасмурный день. «Весна в этом году совсем не радует», – подумал Жигунов. В семь часов он уже находился на узле связи. Дежурный сержант спал прямо за столом у входа, положив голову на сложенные руки, и храпел так, что рядом с ним можно было получить лёгкую контузию.
Доктор потрогал его за плечо:
– Боец, проснись. На посту спать запрещено!
Сержант дёрнулся всем телом, вскочил, уставился на Жигунова непонимающими глазами. Руками при этом нашаривал свой автомат. Отыскав его, схватил, помялся и положил обратно на стол.
– Здравия желаю, товарищ капитан.
– И тебе не хворать, сержант, – сказал Жигунов. – Мне нужна спутниковая связь.
– Диктуйте номер.
Денис достал записную книжку, полистал её, отыскал нужную страницу и озвучил цифры.
Сержант нажал несколько кнопок на аппарате. Вскоре в трубке послышались длинные гудки вызова. Один... два... три... четыре... Жигунов уже почти отчаялся, когда на том конце провода раздался старческий, чуть дребезжащий голос:
– Алло?
– Профессор Земцов? – спросил Денис, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Сергей Павлович?
– Да, кто это?
– Здравствуйте, Сергей Павлович. Это вас беспокоит Денис Жигунов, ваш бывший студент, если вы меня, конечно, ещё помните.
На той стороне воцарилась пауза. Пожилому человеку потребовалось время, чтобы покопаться в памяти. Потом старый голос оживился, приобрёл привычные, знакомые интонации – чуть назидательные, чуть добродушные, с лёгкой хрипотцой.
– Жигунов? – переспросил профессор. – Тот самый, который на четвёртом курсе перепутал левую подключичную с правой и чуть не зашил не ту артерию на фантоме?
– Тот самый, – широко улыбнулся Денис, радуясь тому, что был узнан. – Правда, с тех пор я научился их различать.
– Весьма на это надеюсь, юноша, – хмыкнул Земцов. – А то мне было бы стыдно за свою педагогическую работу. Откуда вы мне звоните? Денис? И почему голос у вас такой напряжённый?
Жигунов улыбнулся. Старый профессор всегда отличался глубиной своей эмпатии, чему поражались многие, кто у него учился.
– Сергей Павлович, я в зоне боевых действий, – сказал Денис. – Прифронтовой госпиталь. Хирург. Уже третий год.
Наступила тишина. Потом профессор глубоко вздохнул.
– Третий год, надо же, – повторил он. – А я думал, ты где-то в Питере или Москве практикуешь. Молодые все туда рвутся, а ты... Ну что ж, коллега, уважаю. Тяжёлая работа. Очень тяжёлая. Но необычайно нужная. И всё-таки, что вас побудило, коллега, набрать мой номер спустя столько лет? Уж наверняка не просто так захотели поинтересоваться, как жив-здоров ваш старый профессор.
– Простите меня великодушно, Сергей Павлович, я в самом деле звоню вам не просто так. И очень надеюсь, что с вашим здоровьем всё в порядке.
– Насколько оно может быть в порядке в мои-то годы? Впрочем, эти вопросы я, пожалуй, буду обсуждать со своим участковым терапевтом. Ну-с, Денис Батькович, слушаю внимательно.
– Сергей Павлович, у меня в семье случилась… – он хотел произнести слово «беда», но решил, что нельзя накликать ещё более серьёзные неприятности. Потому сказал иначе: – …проблема. У моего семнадцатилетнего сына Богдана вчера диагностировали инфаркт миокарда, – и Жигунов сообщил профессору анамнез своего первенца с момента, когда у мальчика впервые диагностировали тяжёлое заболевание сердца. – Сейчас он в реанимации городской больницы номер три. Я звонил туда с просьбой дать информацию о ходе лечения, но мне в этом было отказано. Заявили, что персональные данные и всё такое, и мне необходимо лично явиться, если я хочу поговорить с лечащим врачом. Это могла бы сделать моя жена Катя, но она сейчас находится в роддоме, только родила нашего второго мальчика. А её родители – люди пожилые, и мне бы не хотелось, чтобы они ездили в больницу. Тем более, что в реанимацию их всё равно не пустят.
Профессор молчал так долго, что Денис начал бояться, не отключилась ли связь.
– Случай, о котором вы рассказали, коллега, действительно пренеприятный, – задумчиво проговорил Земцов. – И примите моё искренние сочувствие. Ну и поздравления, уж коль у вас сын родился.
– Спасибо.
– Так в какой больнице, вы сказали, он лежит?
– В третьей.
Снова пауза. И вдруг в голосе профессора появились новые нотки – живые, деловые, почти бодрые.
– Третья городская? – переспросил он. – Это же та, что недалеко от Соколовой горы? Там главный врач – Коваленко. Анатолий Иванович. Так он же мой ученик! Я был у него научным руководителем, когда Толя писал кандидатскую диссертацию. Защитился по ранней диагностике инфарктов, между прочим. Мы с ним до сих пор иногда перезваниваемся. Ну, раз в полгода.
Денис почувствовал, как внутри что-то ёкнуло – надежда, маленькая, острая, похожая на иглу. Но это был не просто укол, а тот, за которым следует введение необходимого человеку препарата.
– Сергей Павлович, – сказал он, – вы можете ему позвонить? Поговорить? Узнать, что с Богданом? Мне хотя бы диагноз точный, прогноз, что делают, чем лечат. Пожалуйста. Я вас очень прошу.
– Вы, коллега, право, меня хотите обидеть? – Земцов заворчал, но как-то не по-настоящему. – Конечно, позвоню. Как у вас там говорят, в армии, «своих не бросаем»?..
– Да…
– Тем более таких, которые в прифронтовых госпиталях людей спасают, пока их собственные дети в реанимации лежат. Вот что, Денис. Я подожду до 9:00 утра, когда у главного врача начнётся рабочий день, и позвоню ему. Всё выясню, а потом тебе расскажу.
– Сергей Павлович, – Жигунов замялся, – я в зоне боевых действий. Здесь сотовая связь не работает, поэтому я разговариваю с вами по спутниковому телефону. Этот аппарат не мой, как вы понимаете. На него перезвонить не получится. Давайте я свяжусь с вами вечером. В районе восьми-девяти. Это будет надёжнее. Если вы, разумеется, не против.
– С чего бы мне быть против? – сказал профессор. – Я сделаю всё, что смогу. И вот что я тебе скажу, Денис. Ты береги себя. Хорошо? Конечно, никто не назовёт профессора Земцова человеком религиозным, поскольку моя практика подтверждает, что в основе мироздания лежат законы физики и химии. Но, знаешь, с возрастом я стал иначе ко всему относиться. Потому буду за тебя молиться. Даже не поленюсь пойти в храм и поставить свечки. За здравие твоё и коллег.
Денис не нашёлся что ответить. Горло перехватило. Он лишь выдавил «Спасибо, Сергей Павлович», положил трубку и вышел из аппаратной. В коридоре замер на пару минут. Надежда – странное чувство. Она помогает жить. Но и мешает, потому что ты начинаешь ждать, и каждое мгновение растягивается в часы. До следующего сеанса связи ещё было двенадцать часов. И их как-то следовало прожить.
Жигунов вернулся в ординаторскую. Соболев уже сидел там, пил кофе и читал что-то на планшете – наверное, оперативные сводки, которые присылали из штаба каждое утро. Увидев Дениса, посмотрел на него с волнением.
– Ну что? – спросил он коротко. – Что тебе сказал твой профессор?
– Обещал помочь, – сказал Денис. – Главврач той больницы – его бывший аспирант. Он должен ему позвонить, всё узнать. Я перезвоню вечером.
Соболев кивнул. Не сказал «молодец» или «ну вот видишь», потому что понимал: до вечера ещё дожить надо. Они взялись за работу. Денис наскоро дописал вчерашние отчёты – ручка царапала бумагу, цифры не сходились, пришлось пересчитывать трижды, – потом обошёл палаты, проверил послеоперационных: лейтенант Семёнов спал, сержант Ковальчук пожаловался на боль, но терпимую, старшина Петренко потребовал усилить обезболивание, получил укол и успокоился. Обычное утро. Привычное. Почти спокойное.
В одиннадцать тридцать завыла сирена. Не та, что оповещала об обстреле – к той уже привыкли, порой даже просто не замечали, – у людей за несколько лет в таких условиях формируется особое мироощущение, которое проще обозначить словом фатализм. Это поначалу те, кто прибывает сюда впервые, услышав надрывный звук, спешат в укрытие. Потом постепенно перестают нервничать, а после даже не обращают внимания. Как сложится, так и сложится. Двум смертям не бывать, одной не миновать.
Но этот звук сирены был другой. Он означал скорое прибытие раненых. Дмитрий даже не стал уточнять у дежурного, сколько раненых прибудет, потому что в любом случае сортировка покажет. Заведующий отделением посмотрел на Жигунова. Тот глянул на него в ответ. Не надо было слов. Они уже знали этот взгляд друг друга и момент, когда мир сжимается до размеров госпиталя, а всё остальное перестаёт существовать. Дети, жёны, дома, профессора с обещаниями – всё это уходит куда-то глубоко, на самое дно сознания, потому что сейчас здесь, перед тобой, будет раненый, которого надо спасти.
Они вышли в коридор одновременно. Туда же из своей каморки выскочила старшая медсестра Петракова.
– Галина Николаевна, уже известно, сколько прибывает? – спросил Соболев на ходу.
– Семь человек, – ответила она. – Двое тяжёлых. Один очень тяжёлый. Минно-взрывная. Голова.
Соболев поджал губы. Денис промолчал. Голова – это всегда плохо. Мозг не прощает ошибок, и времени там на раздумья – секунды.
В приёмном покое уже суетились санитары. Первую машину они услышали за пять минут до того, как она въехала во двор – рёв мотора обозначил её приближение. Хирурги стояли у входа, молчаливые, сосредоточенные. Грузовик, корпус которого защищала антидроновая конструкция, сваренная из металлических прутьев, остановился. Задний борт раскрылся, санитар выкрикнул:
– Первый! Осколочное ранение живота! Гемоперитонеум! Давление восемьдесят на сорок!
– Беру, – сказал Денис. Повернулся к Соболеву: – Голову оставляю тебе.
Дмитрий кивнул. Они уже не раз делили тяжёлых – кто быстрее подхватит, тот и оперирует. Никакой конкуренции, только холодный расчёт: у кого руки свободнее, у кого меньше усталости, у кого чутьё острее и опыта больше. Вскоре к ним присоединились Екатерина Прошина и Лавр Анатольевич Бушмарин.
Хирурги последовательно забрали «трёхсотых»: штурмовиков, одного с осколочным ранением бедра с повреждением артерии, другого контуженного с кровотечением из ушей; сапёра с множественными осколочными ранениями грудной клетки. Пятый был тот самый. Очень тяжёлый, с ранением в голову. Его забрал Соболев. Бушмарин взялся ассистировать.