Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 83
Доктор Жигунов своего пациента с ранением живота отработал быстро. Внутренние органы оказались не задеты, бойцу в этом смысле очень повезло. Мягкие ткани промыли и соединили, живот закрыли. Объём потери – около полулитра, перелили плазму, давление поднялось до ста десяти. Пациента отправили в реанимацию под присмотр медсестры. После этого Денис вышел из операционной, снял одноразовые перчатки и халат, а после направился к Дмитрию. Захотелось проверить, не нужна ли ему помощь.
В соседней операционной у стола стоял Соболев, около головы раненого привычно разместился анестезиолог Пал Палыч Романенко. Напротив Дмитрия стояла медсестра, готовая подать инструмент. Но пока старший хирург замер, видимо, продумывая дальнейшие манипуляции. Лицо его было сосредоточенным.
– Что здесь у вас? – спросил Денис, заходя в операционную.
Соболев бросил на него короткий взгляд и коротко показал головой, мол, подойди сам посмотри, и всё увидишь. На операционном столе лежал молодой парень лет около тридцати с трубкой изо рта, ведущей к аппарату ИВЛ. В теменной области, чуть левее центра, зияла рана – небольшая, сантиметра полтора, но глубокая.
– Осколок, – сказал Соболев. – Вошёл в теменную кость. Сделали рентген, металл застрял в считанных миллиметрах от мозга. Давление семьдесят на сорок, дыхание самостоятельное, но поверхностное. Пал Палыч интубировал пять минут назад.
– Как он? – обратился Жигунов к Романенко.
– Нестабилен. Давление скачет. Даю прессорники, пока держится.
Денис подошёл к столу. Посмотрел на рану. Оттуда выглядывала верхняя часть маленького, неправильной формы осколка.
– Ты можешь его взять? – спросил Соболев. – Я уже почти сутки на ногах, а у тебя было несколько часов для отдыха. Остались, наверное, свежие силы.
– Свежие силы после трёх суток без полноценного сна, – кисло усмехнулся Денис, но уже тянул руки к Галине Николаевне, которая бесшумно подала ему новые перчатки. – Ладно, доктор, будете ассистировать.
Операционная сосредоточенно замерла. Так бывает всегда, когда хирург берётся за работу в той части человеческого тела, которая отвечает буквально за всё. Медики давно уже научились запускать остановившиеся сердца и поддерживать тело человека в жизнеспособном состоянии. Но вот чего они ещё не умеют, так это возвращать жизнь мозгу. И если там, внутри, в этом бесконечном хитросплетении около ста миллиардов нейронов, связанных между собой, что-то случится непоправимое, то с большой вероятностью такого пациента уже можно считать «грузом 200».
Лишних звуков нет, лишних движений нет. Даже Романенко, который, если что-то не получалось, начинал потихоньку ворчать или даже ругаться на аппаратуру, сидел тихо, как мышь, и только поглядывал на мониторы. Выглядел он при этом так, словно смотрит чемпионат мира по футболу, финальный матч, где решается, команда какой страны следующие четыре года будет считаться самой сильной в этом виде спорта.
Денис надел бинокулярные очки и склонился над раной. В свете операционной лампы осколок выглядел угрожающе. Он засел глубоко, края раны были неровными, с размозжённой тканью. Кое-где виднелись мелкие вкрапления костной крошки.
– Мозговые оболочки целы? – спросил он.
– Если верить рентгеновскому снимку, то да, – ответил Соболев, который стоял рядом и помогал отводить края раны. – Ну ты же сам понимаешь, это всё неточно. А сделать компьютерную томографию в наших условиях невозможно.
– Да, это ты прав, – тихо сказал Денис. – Если осколок вошёл в вещество мозга, то любое неосторожное движение – и мы получим массивное кровоизлияние и, как следствие, покойника. Пал Палыч, у нас есть запас по давлению?
– Запас по давлению – тридцать миллиметров ртутного столба, – ответил Романенко. – Если упадёт ниже семидесяти – начнутся проблемы. Так что работайте быстро, но аккуратно. Как сапёры.
– Спасибо, обнадёжил, – буркнул Денис и протянул руку. – Микрохирургические ножницы.
Галина Николаевна вложила инструмент в его ладонь. Холодный, тяжёлый. Денис сделал первый разрез – расширил рану на пару миллиметров, чтобы получить лучший доступ. Потекло сильнее.
– Коагулятор, – сказал он. – Я не хочу, чтобы у него потом была гематома размером с мандарин.
Галина Николаевна подала коагулятор. Денис точечно прижигал сосуды – один, другой, третий. Работа была ювелирная. Одно неверное движение, и вместо сосуда можно прижечь ткань мозга. Жигунову вспомнились слова профессора Земцова, с которым он недавно разговаривал. «На самом деле, об этом органе больше неизвестно, чем известно. Люди изучили анатомию мозга и в той или иной степени основные его функции, но до конца мозг познан никогда не будет», – любил повторять Сергей Павлович. Порой из его уст звучало продолжение: «То, что мы способны исправлять ту или иную неисправность, вмешиваясь в структуру мозга, мы вмешиваемся в определённые процессы и направляем их в нужную нам сторону».
«Вот теперь мне и приходится вмешаться и направить в нужную сторону», – подумал Жигунов. Он видел осколок, но не спешил приближаться. Сначала нужно было создать чистое операционное поле, обеспечить себе пространство для манёвра.
– Как он? – спросил Соболев, имея в виду пациента.
– Жив пока, – коротко ответил Романенко. – Давление сто на семьдесят. Пульс сто двадцать. Сатурация девяносто два. Держится. Но если вы сейчас заденете крупный сосуд...
– Не задену, – сказал Гардемарин. И добавил тише, почти шёпотом: – Не имею права.
Он работал ещё двадцать минут – чистил, коагулировал, промывал. Рана постепенно становилась сухой. Только осколок оставался на месте – тёмный, неподвижный.
– Теперь осколок, – сказал Денис. – Пинцет. Самый тонкий.
Галина Николаевна подала пинцет. Денис взял его и вдруг почувствовал, как пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть. Невидимо для постороннего глаза. Но он-то знал. Это был тот самый тремор, который появляется от усталости, недосыпа и напряжения. А ещё от всего того, что он загнал глубоко внутрь – страх за Богдана, отчаяние, надежду на профессора.
– Минуту, – сказал он, отставляя пинцет. – Надо передохнуть.
Он выпрямился, закрыл глаза, сделал три глубоких вдоха. Представил себе Богдана, лежащего на койке в отделении реанимации. Кто-то несколько часов назад сделал всё, чтобы его сын не отправился к праотцам. Теперь же перед самим Жигуновым находился тоже чей-то сын, которого дома ждут родители. А это значит, что он, опытный военный хирург, не имеет права позволить своему страху и усталости погубить пациента.
– Всё, – сказал Денис, открывая глаза. – Работаем.
Он снова взял пинцет. На этот раз рука была твёрдой. Врач поднёс инструмент к осколку, аккуратно захватил его край. Кусочек металла сидел плотно. Гардемарин потянул – чуть-чуть, на полмиллиметра. Осколок не поддался.
– Он застрял, – сказал Соболев. – Видимо, зацепился краем снизу за кость.
– Или за стенку крупного сосуда, – добавил Романенко. – Тогда одно неверное движение – и всё.
– Помолчи, Пал Палыч, – потребовал Денис. – Дай сосредоточиться.
Он чуть изменил угол захвата. Взял осколок не за край, а чуть сбоку, чтобы распределить усилие. Потянул снова – медленно, плавно, без рывков. И вдруг почувствовал, как кусочек металла поддался – сначала чуть-чуть, затем ещё, потом пошёл.
– Идёт, – сказал он. – Никуда он зараза такая от нас не денется.
Денис вытащил осколок – медленно, осторожно, чтобы не задеть края раны. Вскоре снаружи оказалась вся эта маленькая смертоносная железка, едва не убившая двадцатипятилетнего парня. Доктор Жигунов с презрением бросил её в лоток, где она звякнула. Затем вернулся к ране.
– Давление? – спросил он.
– Сто на шестьдесят, – ответил Романенко. – Падает.
– Коагуляцию! – крикнул Денис. – Тампонаду! Салфетку!
Галина Николаевна подала и то, и другое. Денис быстро обработал ложе осколка – там, где он сидел, образовалась небольшая полость, заполненная алым. Он тщательно уложил в рану гемостатическую салфетку, прижал тампоном.
– Давление?
– Сто на семьдесят, – сказал Романенко. – Поднялось. Сатурация девяносто пять. Нормализуется.
Жигунов выдохнул.
– Ушиваем, – сказал он. – Послойно. Галина Николаевна, атравматическая игла, самый тонкий шовный материал.
– Денис, если хочешь, я могу этим заняться. Отдохнул немного, пока наблюдал, – предложил Соболев.
– Без тебя как-нибудь обойдусь, – хмыкнул Гардемарин. – Решил лавры мои себе присвоить? Чтобы потом все говорили: «Ах, какой у нас замечательный хирург Соболев! Спас бойца с тяжёлым проникающим ранением в голову».
В голосе Жигунова, явно довольного тем, как всё получилось, друг услышал иронические нотки, поэтому не стал воспринимать его слова всерьёз и вместо этого просто улыбнулся.
– Ладно, ладно, работай, трудоголик, – пошутил Дмитрий в ответ.
Процесс ушивания занял ещё полчаса. Денис работал медленно, старательно, как будто это был его собственный сын, лежащий на столе. Каждый стежок – идеально, каждый узел – надёжно. Когда он наложил последний шов на кожу, в операционной повисла тишина. Все находившиеся в помещении вдруг поняли, что каким-то чудесным образом и благодаря умениям хирургов Жигунова и Соболева удалось вытянуть бойца буквально с того света, где он уже стоял одной ногой.
– Всё, можете отправлять в реанимацию, – сказал Денис, откладывая иглодержатель. – Наблюдение там минимум трое суток. Если появится неврологическая симптоматика – сразу мне или Соболеву. Антибиотики широкого спектра, потому что осколок мог занести инфекцию. Противоотёчная терапия, – и он назвал препараты и дозировку. – Следить за давлением, чтобы не поднялось выше ста сорока, иначе гематома может сформироваться.
Петраков и Романенко одновременно кивнули. Повторять дважды, чем заниматься дальше в отношении пациента, нужды не было. Они и так всё прекрасно знали.
Когда хирурги вышли из операционной, Жигунов посмотрел на часы. И оказалось, что стрелки показывают двадцать минут девятого. Поздний вечер, почти ночь. Он прикинул, что сейчас в Саратове на час больше.
– Мне нужно позвонить, – сказал он Соболеву. – Профессор обещал всё узнать.
– Я помню, конечно, иди, – ответил Дмитрий. – Если что, я сам здесь решу все вопросы.
Денис вышел из операционной. Коридор был пуст – только дежурная медсестра на посту что-то писала в журнале. Он прошёл мимо нее, мимо приёмного покоя, где сидели двое санитаров и пили чай с баранками, вышел из хирургического модуля и направился к административному, в торце которого, в подвале, и располагался узел связи.
Внутри оказался тот же сержант, и Жигунов даже подумал, что этот бедолага, похоже, не имеет напарника, который бы мог его сменять. Потому и приходится связисту находиться здесь практически круглосуточно. Впрочем, времени он даром не терял. Сидел и читал ту же самую книжку в мягком переплёте. Похоже, это был детектив, потому что на обложке был нарисован пистолет и женский силуэт. Увидев капитана, он отложил книгу, встал и вопросительно посмотрел на вошедшего:
– Здравия желаю, товарищ капитан. Снова будете звонить в Саратов?
– И тебе не хворать, – устало ответил Жигунов. – Так точно. Вот номер, – он достал из карманов и протянул связисту бумажку с номером профессора.
Денис прошёл в переговорную, взял трубку. Один гудок, второй, третий.
– Алло, – раздался старческий голос. – Я вас внимательно слушаю.
– Здравствуйте, Сергей Павлович, – сказал доктор. – Это Денис Жигунов. Я звоню, как обещал. Вы смогли связаться с главным врачом?
– А, коллега, доброй ночи. Да, я выполнил вашу просьбу и позвонил главному врачу Коваленко в 10:00 утра. Оказалось, что он, как и вы, прекрасно меня помнит, не забыл старика. Пообещал разобраться и перезвонил через час.
У доктора Жигунова перехватило дыхание.
– Что он сказал? – спросил и не узнал свой голос – тот стал вдруг от волнения хриплым.
– Анатолий Иванович сообщил мне, что Богдан находится в реанимации. Его состояние стабильное, – голос Земцова был ровным, спокойным, профессиональным. – Диагноз: острый инфаркт миокарда задней стенки левого желудочка, непроникающий. Без зубца Q. Это важно, Жигунов. Без зубца Q – значит, не очень глубокое повреждение. Есть шанс, что некроз минимальный.
– А лечение? – выдохнул Денис. – Какое ему назначили лечение?
– Коваленко сказал, что проводят стандартную терапию: антиагреганты, бета-блокаторы, ингибиторы АПФ. Тромболизис не делали – по данным ЭхоКГ, тромба нет, был выраженный спазм коронарных артерий на фоне стресса и прямого удара. Сейчас спазм купирован, кровоток восстановлен. Сердце работает, но слабо. Фракция выброса – около пятидесяти процентов.
Денис прислонился лбом к холодной стене. Фракция выброса пятьдесят процентов – это нижняя граница нормы. Не хорошо, но и не катастрофа. Можно восстановить. Можно.
– Ещё что-то? – спросил он.
– Ещё, – сказал Земцов. – Мальчик в сознании. Разговаривает. Пьёт сам, через трубочку. Спрашивал про родителей, когда они приедут его навестить. Коваленко сказал, что, если через три дня динамика будет положительной, он переведёт его из реанимации в обычную палату.
Денис не сдержался. По щеке скатилась слеза – одна, потом вторая. Он вытер их тыльной стороной ладони, надеясь, что сержант не увидит. Но тот тактично уставился в книгу.
– Сергей Павлович, – сказал Гардемарин, когда голос более-менее окреп. – Я вам так благодарен. Вы даже не представляете, что для меня сделали.
– Ну-ну, голубчик, не нужно рассыпаться в любезностях, – мягко сказал профессор. – Я тоже отец и помню, каково это – волноваться за своих детей. Так что не благодари. Лучше возвращайся живым и выходи сына. Он молодой, у него всё впереди. Сердце – штука живучая. Особенно в семнадцать лет. Даже с тем анамнезом, который есть у твоего Богдана.
– Я постараюсь, – сказал Денис. – Спасибо. Ещё раз спасибо. Я позвоню Коваленко сам, завтра. Вы не дадите его номер?
– Разумеется дам. Тем более что я его предупредил, ты ему будешь звонить лично, – Земцов продиктовал номер. – Но звони не раньше десяти утра. Он в это время обход делает, а лучше после одиннадцати. Только не забудь напомнить во время разговора, что этот номер, его личный сотовый, дал тебе я, а то начнёт нервничать.
– Обязательно скажу. Будьте здоровы, дорогой профессор!
– Ну всё, Жигунов. Растрогал ты старика. Держись там, работай у нас на благо Отечества. Счастливо.
– До свидания, – сказал Денис.
Он положил трубку и долго стоял, глядя на аппарат. Красная лампочка индикатора связи мигала, как маленькое сердце – ритмично, надёжно, успокаивающе. Сын жив. Он в сознании. Сердце работает. Пока ещё ему трудно, но постепенно восстановится. Денис закрыл глаза и прошептал – скорее губами, чем голосом:
– Ты держись, сыночек. Я скоро приеду и помогу тебе. А если потребуется, найдём тебе донорское сердце.
Он сказал спасибо сержанту, вышел из узла связи, поднялся по лестнице, вернулся в хирургический модуль. В коридоре было сумрачно – светомаскировка, как всегда. Только дежурные лампочки горели тусклым оранжевым светом. Денис до ординаторской, где горел свет – Соболев сидел за столом, разбирал бумаги, пил кофе и ждал.
Увидев Дениса, он поднял голову:
– Ну что там? Говори. Не тяни!
– Жив, – сказал Денис, входя. – В сознании. Фракция выброса пятьдесят. Завтра позвоню, всё узнаю подробно.
Соболев выдохнул так, когда отпускает напряжение, которое держалось много часов. Потом встал, подошёл к Денису и молча обнял. Крепко, по-мужски, без лишних слов.
– Молодец, – сказал он в плечо. – Всё будет хорошо.
– Будет, – ответил Денис.
Он сел на свой стул, отодвинул бумаги, взял кружку с холодным чаем. Сделал глоток. Поморщился. И вдруг улыбнулся – впервые за эти сутки.
– Слушай, дружище, – сказал он. – А ведь я теперь могу считаться многодетным отцом.
Соболев улыбнулся в ответ:
– Что значит «могу»? Ты и есть многодетный папаша, с чем тебя и поздравляю, – он налил себе ещё кофе – третью кружку за вечер, наверное – и поднял её.
– За Богдана, – сказал. – За Диму. И за то, чтобы в твоей жизни больше никогда не было таких вечеров.
Денис поднял свою кружку – с холодным чаем – и чокнулся с другом.
– Чтобы не было, – сказал он.