Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 25
Я машинально, ещё ни о чём не подозревая, протягиваю руку в ледяную воду, нащупываю на скользком металлическом дне какой-то странный, явно посторонний предмет и с небольшим усилием, поскольку он намертво прилип к мокрому дну ведра, вытаскиваю его на свет божий. Когда я наконец вижу, что именно оказалось у меня в мокрой, дрожащей ладони, то от удивления буквально раскрываю рот и не могу вымолвить ни слова: да это же самая настоящая 25-рублёвая купюра! Всё точно, как в учебнике: характерный фиолетовый цвет, строгая надпись «Билет Государственного банка СССР», знакомый портрет Владимира Ильича Ленина в профиль, отпечатанный с гравюры, герб Советского Союза, крупный номинал – и цифрами, и прописью. Никаких сомнений быть не может.
Все, кто находится вокруг меня в этот напряжённый момент, буквально замирают, как в немом кино, уставившись на мою внезапную, ошеломительную находку. Продолжается это всеобщее онемение буквально секунд пять – но каких долгих, наполненных электричеством секунд! – а потом весь этот цыганский спектакль стремительно переходит к своему следующему, видимо, заключительному, самому драматичному акту: всё во дворе одновременно, словно по взмаху невидимой дирижёрской палочки, приходит в хаотичное движение.
Капитан Иваненко первым делает шаг ко мне, чтобы лично удостовериться, что у меня в мокрой руке действительно советские государственные деньги, а не какой-нибудь фантик от конфеты. Участковый резко поворачивается к Ардому, а тот, в свою очередь, выпучил свои и без того огромные, маслянистые цыганские глаза и смотрит на нас с какой-то неестественной, замороженной, словно приклеенной ухмылкой. Его старший сын Рамир вдруг срывается с места, словно спринтер на стометровке, и несётся во весь дух к дальней, самой тёмной части участка, туда, где за сараем начинаются заросли бурьяна, – и оба сержанта милиции, не сговариваясь, бросаются за ним в погоню.
Остальная цыганская малышня, почуяв неладное, начинает истошно, в голос реветь на всё село так, что, наверное, слышно на противоположном конце Пятибугров, и Вита немедленно вторит им из раскрытого окна дома, откуда она всё это время молча, как сова из дупла, наблюдала за происходящим, боясь выйти наружу (раз муж строго приказал сидеть – нельзя ослушаться).
Найда, моя верная дворняжка, отчего-то начинает истошно, захлёбываясь лаять на неё, а отчего – я и сам толком не знаю. И только двое перепуганных понятых испуганно, не мигая смотрят на весь этот внезапно разразившийся бедлам, ровным счётом ничего не предпринимая. Вместе с ними – молчаливые, жадные до зрелищ сельчане, столпившиеся за забором.
– Надо же, копать-колотить! – капитан ошарашенно чешет лоб, сдвинув форменную фуражку на затылок. Несмотря на сильную, испепеляющую жару, он за всё время ни разу её не снял – форма обязывает. – В самом деле, четвертак, самый настоящий. Не подделка.
– Ну-ка, Ардом, доставай остальное, – говорит цыгану строгим, не терпящим возражений голосом участковый. – Сам, добровольно. Не заставляй меня нервничать больше, чем уже заставил. Ты сам знаешь, я этого очень не люблю.
– Нурлан Ашимович, дорогой, да я... Да вы же меня столько лет знаете... да я никогда... да я… – начинает испуганно лопотать цыган, пятясь от проклятого колодца, словно тот внезапно стал зачумлённым.
– Седло от коня, – мрачно, с расстановкой произносит старлей. – Доставай сам, по-хорошему, иначе хуже будет.
Ардом резко останавливается, будто налетев на невидимую стену, и бессильно опускает голову.
– А-а-а-а! – звучит откуда-то издалека истошный, полный отчаяния вопль: это сержанты наконец догнали и крепко схватили удиравшего Рамира и теперь тащат его обратно, грубо заломив руки за спину, словно заправского рецидивиста. Эта сцена напомнила мне кадр из фильма «Место встречи изменить нельзя». Момент, когда арестовали Промокашку.
Вита из окна немедленно разряжается по их милицейскому адресу такой забористой, такой виртуозной непечатной бранью, что даже бывалые милиционеры изумлённо поднимают брови: ну и баба даёт, такое не каждый день услышишь! Мне ужасно неприятно слышать такое. Ненавижу матерщину.
– Это она на областном рынке научилась за много лет, – с усмешкой поясняет участковый, заметив наше удивление. – Ездит туда каждое воскресенье семечками торговать, вот и наблатыкалась у рыночных торговок. Я тоже, когда первый раз услышал такое, поразился до глубины души. Но теперь привык. Эй, Ардом, скажи ей, чтобы немедленно прекратила этот базар! Тут же дети кругом!
То ли меня старлей имел в виду, то ли младших детей самого цыгана, но Ардом что-то грозно рявкнул жене на своём гортанном языке, и она с чувством, смачно плюнула из окна на землю и захлопнула оконные створки с такой неистовой силой, что в одной из них стекло жалобно треснуло и пошло паутиной трещин. Вскоре разъярённая женщина, словно бешеная ведьма из сказки, пулей выскочила из дома, схватила самого маленького ребёнка на руки, крикнула остальным, и весь цыганский табор, продолжая истошный, многоголосый рёв, скрылся внутри жилища. Входная дверь за ними, как полагается в таких драматических случаях, хлопнула с оглушительным грохотом. Но вскоре все их лица прилипли изнутри к стёклам окон.
Мы остались во дворе без самой скандальной, самой голосистой части цыганского семейства. Стало заметно тише.
Рамир больше дёргаться и вырываться не пытался: его надёжно заковали в наручники. Он стоял, широко расставив босые ноги в пыли, и в своей растерзанной, мокрой от пота рубашке и свободных шароварах, босой и с влажными кудрявыми волосами, прилипшими ко лбу, невольно напоминал Мишку-цыгана из «Неуловимых мстителей», когда тот попал в лапы белогвардейцев и был ими нещадно выпорот. Только вот Мишка всё-таки был честный и благородный, а этот – просто ворюга.
– Ты чего побежал-то, дуралей? – участливо спросил его капитан, отдышавшись.
– Да про дело одно важное вспомнил, – буркнул Рамир, ни на кого не глядя.
– Ну да, ну да, – усмехнулся старший офицер.
– Ладно, Ардом, – сказал участковый. – Доставай украденное, хватит ломаться.
Цыган, что-то бормоча себе под нос на родном языке (видимо, от души посылая на наши головы самые страшные цыганские проклятия), нехотя подошёл к колодцу, посмотрел вниз, в тёмную глубину:
– Мне надо спуститься на дно, подержите там.
Сержанты оставили Рамира под присмотром (никуда он теперь не денется, в наручниках), подошли к Ардому. Тот отцепил ведро, обмотал толстую верёвку вокруг талии и завязал хитрым узлом. Милиционеры взялись за свободный конец, упираясь ногами в землю, и цыган начал медленно, с опаской спускаться в колодец. Оказавшись почти на самом дне, он повозился там в темноте с минуту, а после крикнул:
– Тяни давай!
Его вытащили обратно на свет. Теперь он был мокрый до нитки и дрожал крупной дрожью – водичка-то внизу оказалась ледяная почти. В правой руке у него был старенький, видавший лучшие виды кожаный саквояж. Я видел похожий в фильме «Айболит-66», только там у доктора он был нарядный, белый, а тут – чёрный, облезлый. Ардом молча, с каменным лицом поставил его на землю.
– Здесь все деньги? – спросил капитан.
– Почти все, – буркнул недовольно цыган. – Четвертак один всего потратили. Пожрать себе купили на рынке, больше не успели.
– Проверим сейчас.
Старший офицер махнул рукой понятым, чтобы подошли поближе и засвидетельствовали. Один из сержантов начал старательно писать протокол на планшете. Другой достал из сумки, оставленной возле крыльца, казённый фотоаппарат «Зенит» и принялся методично снимать с разных ракурсов место обнаружения улик, перемещая криминалистическую масштабную линейку.
Внутри саквояжа, когда всё оттуда аккуратно достали и тщательно подсчитали, оказалось ровно сорок девять тысяч девятьсот семьдесят пять рублей. Большая часть суммы была 25-рублёвыми купюрами, поменьше – десятками и пятёрками.
– Надо же, не соврал, – усмехнулся участковый, хмыкнув.
– Я честный человек, – вскинул Ардом голову.
– Ворюга ты, а не честный человек, – презрительно сказал ему капитан. Цыган в ответ дёрнулся, но тут же замер. – Честных тружеников ограбил, понимаешь ты это своей башкой? Из-за тебя всё село без зарплат и пенсий с пособиями осталось, от стариков до кормящих матерей. Тьфу! И как только таких земля носит.
Ардом стоял, низко опустив голову, и молчал. По его лицу не было понятно, злится ли он, сожалеет ли о содеянном – маска оставалась непроницаемой.
– Давай, рассказывай. Как дело было? – спросил капитан.
Цыган помялся, вздохнул и заговорил. О том, что в Сберкассу должны привезти деньги, узнать было нетрудно. Много лет это событие происходило в один и тот же день, в одно и то же время. Никто никогда и не пытался график менять. Зачем портить то, что налажено и работает как часы? Ну, а уж о том, что такое поведение может стать стимулом для грабителей, никто и подумать не мог. Мы что, на диком Западе, что ли? Это у них там банки грабят, а у нас – развитой социализм.
Дальше – больше. Ардому понадобились деньги. Много. Он захотел вместе с семейством перебраться куда-нибудь к Чёрному морю, прибиться к какому-нибудь табору. Надоела свободному цыгану оседлая жизнь. Воли захотелось. Но где взять, если сам ты – конюх в колхозе? Да сын учится в ПТУ на тракториста, а жена ни дня не работала – «её дело рожать и за детьми смотреть», со слов Ардома.
Думал он, мучался, пока однажды не увидел проезжающий мимо «козелок» с инкассаторами. Нападать на них? Ну уж нет, те вооружены, – прихлопнут, как муху. А вот Сберкассу подломить? Это же другое дело! Там только сейф, да и тот простенький. Сигнализации вообще никакой. В общем, сообщил папаша о своём плане сыну, тот поддержал. Когда деньги привезли, этой же ночью пошли на дело. Отогнули ножом штапики на окне, аккуратно вытащили гвозди и вынули стекло в туалете. Удивительно: на остальных окнах решётки есть, а там – нет.
Забрались внутрь, там Ардом повозился пару часов с сейфом, но всё-таки вскрыл. Ну, а дальше просто: забрали деньги, побросали в саквояж, потом аккуратно стекло обратно поставили и были таковы. А чтобы служебная собака след не взяла, посыпали свои следы возле Сберкассы лошадиным навозом. Деньги же спрятали в колодец, где, как решили оба цыгана, их днём с огнём никто не сыщет.
– Если бы не тот проклятый четвертак, – говорит Ардом, завершая рассказ.
Папашу с сыном задержали. Надели на главу семейства наручники. Под жуткие вопли жены и детей вместе со старшим сыном Ардома посадили в «козелок» и повезли в районное УВД. Участковый сказал, что приедет туда попозже, давать показания и доложить о ходе расследования, а потом мы пошли обратно в колхозный лагерь. У ворот простились. Нурлан Ашимович поблагодарил меня за помощь органам внутренних дел и отпустил.
Я подошёл к кухне, отвязал Найду, потрепав лохматые уши и погладив по голове. Она радостно убежала куда-то, а мне ничего не оставалось, как вернуться к своим околокулинарным обязанностям. Точнее, думалось, что так и будет, но о моём возвращении тут же сообщил кто-то начальнику лагеря, и тот меня вызвал. Пришлось пойти и в целом, без деталей (участковый попросил этого не делать) рассказать о случившемся. Что я и сделал: сообщил о поимке преступников, обчистивших Сберкассу.
Леонид Алексеевич выслушал внимательно, кивая и куря сигарету. Я закончил и стал переминаться с ноги на ногу в ожидании, что будет дальше. Физик улыбнулся мне, отодвинул ящик стола, достал оттуда и протянул пачку печенья «Юбилейное».
– Вот, держи. Тебе от меня лично за помощь родной милиции, – сказал он.
Я не стал отнекиваться: бьют – беги, дают – бери. Взял награду, поблагодарил и пошёл обратно на кухню. Будет вечерком с чем пить ароматный чай из большого алюминиевого чайника.