Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 24
– О, кто к нам в гости пожаловал! Сам гражданин начальник, собственной персоной! – радостно, театрально раскрыв руки для объятий, будто встречая ближайшего и любимейшего родственника после долгой разлуки, из покосившегося дома навстречу нам широким шагом выходит типичный, словно с картинки сошедший цыган: просторные шаровары, заправленные в пыльные сапоги, кричаще-яркая цветастая рубаха навыпуск, небрежно подвязанная грубой бечёвкой на поясе. Густая, окладистая чёрная борода и усы закрывают пол-лица, а над ними возвышается целая копна курчавых, смоляных волос, тронутых на висках ранней проседью.
– И тебе здравствовать вместе с семейством, уважаемый Ардом, – усмехается в ответ участковый, но усмешка его мгновенно гаснет, и он становится предельно серьёзным, собранным. – Мы, собственно, по твою душу и пришли, Ардом Дюркони.
– По мою скромную душу? – искренне, до неподдельности изумляется тот, делая свои и без того большие, маслянистые глаза прямо-таки огромными, как у совы. – Что же я такого страшного натворил, гражданин начальник? Сижу дома тихо, никуда не хожу, смирно жду осенней ярмарки. Да кого ни спроси в селе – все об этом прекрасно знают, каждый подтвердит! – и он делает широкий, театральный жест рукой, обводя пространство.
Затем неторопливо, с чувством собственного достоинства спускается с крыльца нам навстречу. Дверь за его спиной следом приоткрывается, и оттуда высовывается женское лицо с выражением крайнего, жгучего любопытства и тревоги одновременно. Цыган резко поворачивается к ней и коротко, отрывисто бросает какую-то гортанную фразу на своём языке. Лицо мгновенно исчезает, дверь с грохотом захлопывается.
– Кто это там у тебя прячется? – с профессиональным интересом спрашивает милиционер.
– Да жена моя, Вита, кого там ещё быть. Ты же её прекрасно знаешь, – широко, радушно улыбается Ардом, сверкнув золотыми зубами, глядя на которые, я думаю, что такого количества драгоценного металла, если продать, хватило бы на здоровенный каменный дом, а вместо этого цыган с семейством живёт в мазанке. Пока рассуждаю мысленно, он переводит взгляд на меня и спрашивает с лёгкой, едва уловимой насмешкой. – А кого это ты с собой привёл, гражданин начальник? Никак, новый помощник твой? Внештатный доброволец?
– Что-то вроде того, – уклоняется старлей от прямого ответа, не желая раскрывать мою легенду. – Поговорить нам с тобой надо серьёзно, рома.
– Да я что? Я всегда завсегда пожалуйста, готов к конструктивному диалогу! – радостно, почти подобострастно заявляет цыган, сверкая познаниями в русском языке. – Простите, гражданин начальник, в дом не приглашаю – не прибрано там у меня, стыдно перед гостями.
– Ничего страшного, можем и здесь, во дворе побеседовать.
Вдруг Найда, до этого мирно стоявшая у моей ноги, делает характерную охотничью стойку – нос вытянут, хвост напряжён, – и начинает глухо, утробно рычать, а потом и заливаться лаем. Я смотрю в ту же сторону: из-за покосившегося сарая, в дальнем, заросшем бурьяном углу участка, осторожно выглядывает другая кудрявая голова – помоложе, с такими же смоляными кудрями.
– Кто это у тебя там прячется? – строго спрашивает милиционер, кивая в сторону сарая.
– Там? Где? – нарочито, неубедительно удивляется цыган, вертя головой по сторонам. Потом снова расплывается в улыбке. – А, это сын мой, Рамир. Тоже, видать, гостей заприметил, стесняется.
– Позови-ка его сюда, для разговора.
Отец зычно зовёт, и к нам нехотя, медленно приближается парень лет примерно пятнадцати, одетый точь-в-точь как отец – в таких же шароварах и цветастой рубахе, – только вместо сапог на ногах у него стоптанные, пыльные сандалии на босу ногу. Он встаёт рядом с Ардомом, но смотрит куда угодно по сторонам – на облака, на забор, на бегающих по двору кур, – будто что-то отчаянно ищет взглядом. Но я-то сразу, нутром понимаю: просто старательно пытается не встречаться с нами глазами. Видимо, что-то скрывает, и явно не без причины. А может, просто характер такой – скрытный, нелюдимый? Кто его знает наверняка? Я ведь вижу этого Рамира впервые в жизни и судить пока не берусь.
Дальше старлей начинает методично, спокойно расспрашивать цыган, где они находились и что делали в ту самую ночь, когда ограбили Сберкассу. Отец и сын в один голос, не сговариваясь, отвечают, что были дома, крепко спали. Кто может подтвердить их слова? Да вся семья, начиная от матери – Виты, и заканчивая самым младшим сыном, Рустэмом. Правда, ему от роду всего год, он едва умеет говорить «мама» и «дай», да и то понимает пока лишь по-цыгански. Мне это кажется забавным, я невольно улыбаюсь, но участковый даже бровью не ведёт, оставаясь абсолютно серьёзным. Тогда я тоже перестаю развлекаться и становлюсь очень серьёзным, как и подобает настоящему помощнику правоохранительных органов.
– Значит, так и запишем с твоих слов: алиби у тебя, Ардом, нет и быть не может, – говорит участковый, делая какую-то пометку в своём блокноте. Вернее, так должно казаться лишь цыгану, поскольку я-то прекрасно вижу, стоя рядом и заглядывая через плечо, что милиционер на самом деле просто рисует карандашом какой-то домик с трубой и забором.
– Как это алиби у него нет?! – вдруг с грохотом распахивается входная дверь, и во двор, словно фурия, вылетает пухлая низкорослая женщина во всём цветастом и ярком одновременно: на голове платок с кистями, в ушах здоровенные, с грецкий орех, золотые серьги, одета в пёстрое платье до пят, но почему-то босиком, несмотря на пыль и куриный помёт. Подскакивает к нам и начинает истерично, пронзительно убеждать, что её Ардом и Рамир были всю ночь дома, никуда не отлучались, кроме как во двор по нужде, и вообще – незачем приставать к честным, работящим людям, вот все несчастных цыган притесняют, и так далее, и тому подобное.
– Убери её отсюда, иначе нормального разговора не получится, – спокойно, без тени эмоций просит участковый цыгана.
Тот шикает на жену, грубо хватает за локоть, и она с видом побитой, ни в чём не повинной собаки, которая всего лишь пыталась защитить своего хозяина, потому и лаяла так громко, обиженно уходит обратно в дом. Рамир продолжает смотреть куда угодно, только не на нас. Найда, подозрительно на него поглядывая, тихонько, угрожающе рычит. Этот тип ей почему-то совершенно, категорически не нравится. Возможно, во время своих вольных странствий по селу она когда-то получила от него камнем, палкой или ботинком.
– Значит, сделаем вот как... – начинает старлей, но договорить не успевает.
Слышится шум и возня от калитки. Она с душераздирающим скрипом открывается, и во двор уверенным шагом заходят ещё трое милиционеров в форме и двое гражданских в штатском. Мы поворачиваемся к вошедшим. Цыгане, уж на что люди от природы смуглые, оба как-то странно, заметно бледнеют, а участковый радостно, с явным облегчением приветствует вошедших:
– Ну наконец-то, товарищи! Я уж думал, придётся вас до самого вечера ждать.
– Здоров, Нурлан Ашимович, – к старлею подходит милиционер в звании капитана, крепко, по-мужски жмёт ему руку. Я обращаю внимание, что он обращается к нему по-настоящему, правильно, без дурацких переделок на русский манер. Это вызывает у меня невольное уважение.
Другие тоже подходят, они тепло здороваются.
– Вот, Костя, давай знакомиться. Это капитан милиции Иваненко, Устим Акимович, следователь из райцентра, – и так же представляет двух других – старшего сержанта и младшего лейтенанта. Гражданские в штатском, как выяснилось, – понятые, их специально попросили участвовать в следственных мероприятиях для соблюдения всех процессуальных формальностей.
Иваненко обращается к главе цыганского семейства и официально предъявляет ему ордер на обыск. Оказывается, Нурлан Ашимович договорился об этом заранее, ещё утром, пока мы завтракали. Это всё я узнаю из его быстрого разговора с капитаном – они обсуждают детали предстоящих оперативно-розыскных мероприятий, отойдя в сторонку. Там участковый меня представляет и говорит, что я – его добровольный помощник из колхозного лагеря, комсомолец и почти отличник (краснею от удовольствия и смущения одновременно), мне вполне можно доверять.
Ещё краем уха узнаю, что семейство цыган Дюркони – одно из самых вороватых во всём районе. Тащат всё, что под руку попадётся, но прежде никогда не отваживались на по-настоящему крупные дела. Всё больше по мелочи жульничают. То лошадёнку или корову уведут у соседей, то овощей наворуют с колхозного поля, то у соседей яиц из курятника или даже просто лопату с вилами свистнут. Однако крупных денег у них отродясь не водилось, да и откуда таким взяться?
– Нурлан, а с чего ты конкретно взял, что это именно они сделали? – спрашивает капитан недоверчиво, почёсывая затылок под фуражкой.
– Чуйка, Устим Акимович, только чуйка, – загадочно улыбается старлей.
– Ну-ну, давай проверим тогда.
Дальше начинается самый настоящий цыганский спектакль. Вита снова пулей выскакивает из дома, мечется вокруг следственной бригады, истошно орёт благим матом, рыдает в голос, бьётся в истерике, хватается за сердце. Рядом с ней, вцепившись в пышный цветастый подол и тоже ревя в три ручья и размазывая сопли по мордашкам, носятся её дети в количестве пяти штук. Даже самый мелкий, Рустэм, активно участвует в общем представлении, хотя ещё едва умеет ходить. Потому он то и дело падает, его хватают на руки старшие сёстры, носят туда-сюда, потрясая, словно флагом, потом ставят обратно, он делает шаг-другой и снова падает, обливаясь слезами и слюнями.
Вита орёт, что никто ни в чём не виноват, что они честные, порядочные люди, и слова свои перемежает цыганскими фразами, которых никто из бригады, естественно, не понимает. Дети плачут и кричат «Дадо! Дадо!» – «Папа! Папа!» – когда оказываются рядом с отцом. Тот горячо пытается убеждать то старлея, то капитана в своей невиновности, размахивая руками. В общем, полный хаос творится на этом дворе, и я вижу, как у забора со стороны улицы уже начинают собираться любопытные местные жители, привлечённые шумом.
Милиционеры тщательно осматривают дом. Я туда захожу лишь потому, что с собакой, – так сказать, для проформы. Запах там стоит, конечно, ужасный, спёртый – смесь пота, чеснока, какой-то кислятины и детских обгаженных пелёнок. Бардак страшный. Не жилище, а форменный свинарник, честное слово. Даже всеядной Найде там явно не нравится – она прижимает уши и жмётся к моим ногам, морщится от отвращения. Но она здесь скорее для психологического устрашения.
Обыск в доме ровным счётом ничего не даёт. Потом настаёт черёд сарая, конюшни, старой покосившейся бани. Тоже по нулям. Мы все очень устали и взмокли, поскольку день сегодня выдался на редкость жаркий, душный, солнце палит нещадно, как в пустыне.
– Водички бы сейчас попить, холодненькой, – говорит капитан устало, обмахиваясь фуражкой. Он в возрасте, ему далеко за пятьдесят. Форменная рубашка пропотела насквозь.
– Я сейчас принесу! – вдруг подаёт голос Рамир, до этого не проронивший ни слова.
Смотрю на него удивлённо. Чего это он вдруг? Всё время молчал, прятал глаза, а тут...
– Из дома? Нет, из-под крана не хочу. Вон, у вас колодец есть. Давай-ка оттуда, свеженькой, – говорит капитан.
Лицо Рамира как-то странно, неуловимо меняется.
– Да она там тухлая, гражданин начальник, – торопливо вмешивается Ардом. – Мы из него только скотину поим. Сами – ни-ни, ни в коем случае.
– Что, и лошадь тоже?
– Ну да, и лошадь.
Капитан многозначительно переглядывается со старлеем.
– А в чём дело? – шёпотом спрашиваю я участкового.
Он поворачивается ко мне и так же тихо шепчет:
– Да чтобы цыган тухлой водой лошадь поил? Это же нонсенс. Да он лучше сам будет такую дрянь пить, а животное своё – только чистой, ключевой.
Потом смотрит на главу цыганского семейства:
– Да брось ты, Ардом, налей-ка оттуда. Проверим качество.
Цыган пожимает плечами, нехотя идёт к колодцу, опускает ведро на цепи. Внизу слышится далёкий плеск. Тянет наверх, медленно крутя ржавую ручку. Потом ставит полное ведро на край. Старлей подходит первым, наклоняется, нюхает, зачерпывает ладонью и пробует на вкус.
– Хорошая вода, чистая, студёная. Зачем же ты врал, Ардом?
Цыган неловко усмехается.
– Ну, была тухлая ещё вчера, наверное. Застоялась.
– Освежилась за одну ночь, – с иронией замечает капитан с улыбкой.
Мы начинаем пить, жадно приникая губами к холодным краям ведра. Водичка просто классная! Ледяная, аж зубы ломит, и очень вкусная, сладкая. Когда все утолили жажду, я вдруг вспоминаю о Найде. Она стоит рядом и, высунув розовый язык, тяжело дышит. Беру пригоршню воды, подношу ей. Собаченция жадно, быстро лакает. Мне приходится делать так раз пять, прежде чем дворняжка наконец напилась. Когда воды в ведре остаётся лишь на самом донышке, я беру его за ручку и хочу убрать в сторону, как вдруг замечаю на дне что-то непонятное...