Виктор Павлович шагнул через порог, аккуратно прикрыл за собой дерматиновую дверь и молча положил на кухонный стол продолговатый листок плотной бумаги. Анна Сергеевна как раз вытирала мокрые руки кухонным полотенцем, да так и замерла у раковины. В маленькой кухне их провинциального белорусского городка повисла непривычная тишина, нарушаемая только шипением закипающего чайника на газовой плите. На бланке виднелись фиолетовые печати и аккуратно вписанные от руки фамилии.
– Витя, – выдохнула Анна Сергеевна, глядя на бумагу так, будто это была облигация, выигравшая "Волгу". – Неужели дали?
– Дали, Аня. От самого профкома, – Виктор Павлович провел крупной, мозолистой рукой по глубокой морщине на лбу. Голос его звучал ровно, но в уголках глаз пряталась усталая улыбка. – На всех четверых. Двадцать дней, Черноморское побережье.
И дома сразу поднялся переполох. Море эта семья видела только на настенном перекидном календаре за прошлый год да в вечерних фильмах по телевизору. Сашка, которому едва исполнилось одиннадцать, носился по коридору со сбитыми коленками и требовал немедленно рассказать, правда ли вода там соленая как рассол и можно ли поймать настоящего краба. Восемнадцатилетняя Ирина тут же достала из шкафа свое единственное выходное платье, прикладывая его к себе перед зеркалом. Светлые волосы до плеч растрепались, тонкие пальцы нервно теребили подол. Ей мерещилась набережная, южный загар и магнитофонная музыка из открытых окон пансионата.
Но Анна Сергеевна быстро вернула всех на землю. Практичная и привыкшая экономить каждую копейку, она тут же достала общую тетрадь и принялась считать. Билеты на поезд до юга достать в июле – дело почти гиблое, но профком обещал помочь с бронью. Питание, постельное белье в поезде. Надо купить Сашке новые сандалии, старые совсем каши просят. Надо наварить яиц, запечь курицу, достать где-то дефицитной сырокопченой колбасы, чтобы не испортилась в духоте вагона. Виктор Павлович стоял у косяка, смотрел на эту домашнюю суету, и радость его была какой-то тихой, спрятанной глубоко в складках морщин у рта. Для него этот клочок бумаги значил куда больше, чем просто законный отпуск.
Сборы начались за три дня до отправления. Маленькая квартира потонула в вещах. На диване в зале высились горы полотенец, сменного белья, аптечка с таблетками на все случаи жизни. Пахли нафталином шерстяные кофты, которые Анна Сергеевна заставляла брать "на случай шторма", блестели новенькие эмалированные кружки для поезда. В бумажные кульки фасовались таблетки от живота, в газеты заботливо заворачивались будущие запасы: куски вареной курицы, десяток крутых яиц, соль в спичечном коробке. Анна Сергеевна командовала парадом уверенно и жестко.
— Ирка, ну куда ты пятую кофту пихаешь? — возмущалась мать, выуживая из сумки цветастую тряпку. — Мы на юг едем или на выставку легкой промышленности? Места и так нет.
— Да наша мама только ватники бы и разрешила взять, — тянула гласные Ирина, обиженно поджимая губы. — Я же фотографироваться буду!
— Сашка, положи кораблик на место, — не унималась мать, перекладывая стопку маек. — Какие игрушки, мы там ракушки собирать будем.
И всё шло своим чередом, пока в коридоре не появился он.
Виктор Павлович молча вынес из кладовки старый, потертый чемодан из коричневого дерматина. Углы его давно облезли, на боку виднелись полустертые следы от каких-то древних бумажных наклеек, а ржавые замки щелкнули с натужным металлическим стоном. Внутри пахло сухой пылью, старой бумагой и чем-то неуловимо горьким.
– Это еще зачем? – Анна Сергеевна уперла руки в бока, строго глядя на мужа. – У нас две сумки холщовые и баул. Этот гроб ты куда потащишь? У него и ручка на честном слове держится.
– Возьмем, – коротко ответил Виктор.
Он аккуратно протер дерматин влажной тряпкой. Анна Сергеевна, вздохнув, шагнула к чемодану с пачкой махровых полотенец, намереваясь использовать неожиданную тару с пользой. Но муж мягко, однако очень твердо перехватил ее руку.
– Не надо, Аня. Он поедет пустой.
Ирина, проходившая мимо с косметичкой, даже остановилась.
– Пап, ты шутишь? С таким чемоданом позориться только, он же дореволюционный какой-то! И пустой тащить через всю страну?
– Мы не бояре, чтобы пустые чемоданы возить, – рассердилась мать, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Лишние руки у нас есть? Вон, Сашке сетку с яблоками дадим, а ты сумки потянешь. Зачем нам пустое место?
– Надо, – упрямо повторил Виктор Павлович.
– Ты хоть объясни по-человечески! – не выдержала Анна.
Виктор Павлович долго смотрел на ржавый замок. Его крупные руки легли на крышку, поглаживая шершавый материал.
– Есть вещи, которые не для вещей, Аня. Потом скажу.
Фраза прозвучала настолько странно и тяжело, что жена осеклась. Что тут скажешь. Спорить с мужем, когда он включал это свое глухое заводское упрямство, было бесполезно. Делать было нечего, оставалось только смириться, хоть это и казалось Анне верхом нелепости.
В день отъезда двор провожал их как космонавтов. Возле подъезда, в тени старых тополей, сидели на лавочке соседки. И стоило семье выйти из подъезда с вещами, посыпались советы.
– Анечка, воду там сырую не пейте, только кипяченую! – кричала со второго этажа тетя Шура.
– Ракушку мне привези, большую, чтобы шумела! – завистливо попросил Сашку соседский Вовка.
Но старый дед Матвей, куривший папиросу у крайнего подъезда, вдруг прищурился. Его взгляд упал на тот самый коричневый чемодан, который Виктор Павлович нес в правой руке. Чемодан явно ничего не весил, болтался легко, но отец семейства держал его бережно.
– А этот зачем тары-бары берешь, Витя? – хрипло спросил Матвей. – Он же у тебя пустой, по руке вижу. Чай, не с рынка идешь.
Виктор остановился.
– Так нужно, дядь Матвей. На юг везу.
Сашка тут же высунулся из-за материнского плеча.
– А мы секретный чемодан везем!
Мать тут же одернула сына, прошипев, чтобы не болтал ерунды, и потащила семью к автобусной остановке. Ей было до слез стыдно за этот пустой дерматиновый гроб, который муж упрямо отказывался сдавать в багаж или хотя бы забить картошкой.
А вокзал встретил их густым, горячим запахом креозота, раскаленного асфальта и жареных пирожков с ливером. Из хриплых громкоговорителей раздавался неразборчивый женский голос, объявляющий посадку. Люди сновали туда-сюда с перевязанными шпагатом картонными коробками, сетками-авоськами, из которых торчали стеклянные бутылки с кефиром, и плачущими детьми.
Картонные билеты с компостерными проколами надежно лежали в нагрудном кармане Виктора Павловича. Посадка в плацкартный вагон оказалась тем еще испытанием. Узкие коридоры, духота, все толкаются локтями, пытаясь распихать свои пожитки под нижние полки и на третьи, багажные ярусы.
Ирина, бледная от жары, раздраженно заталкивала сумку под сиденье.
– Ну вот куда этот ваш чемодан ставить? Он же половину места занимает! – возмущалась она.
Сосед с боковушки, тучный мужчина в полосатой рубашке, добродушно хохотнул, вытирая пот со лба.
– Что, дефицит везете какой? Или на юге колбасой его набьете на обратную дорогу? Легкий он у вас больно.
Анна Сергеевна густо покраснела. Ей было неловко перед чужими людьми за странности мужа.
– Да пустой он у нас... – пробормотала она, отводя глаза.
Мужчина недоуменно поднял брови, кто-то на соседней полке хмыкнул. Но Виктор Павлович не стал ни перед кем оправдываться. Он аккуратно задвинул чемодан под нижнюю полку, ровно по центру, словно это был не кусок старого дерматина, а живой пассажир, которому тоже полагалось свое законное место.
Поезд дернулся, лязгнули буфера, и перрон медленно поплыл назад. Застучали колеса, проводница разнесла чай в стеклянных стаканах с тяжелыми мельхиоровыми подстаканниками. Суета понемногу улеглась, уступив место тягучей дорожной романтике. За окном мелькали березовые перелески, переезды с мигающими красными семафорами и бесконечные поля.
Ночью вагон погрузился в полумрак. Горел только дежурный свет. Кто-то тихо храпел, где-то звякала ложечка в пустом стакане.
Сашка, спавший на верхней полке, долго ворочался. Ему было жарко и непривычно. Свесив голову вниз, он увидел, что отец не спит. Виктор Павлович сидел за узким столиком, смотрел в черное окно, по которому бежали желтые блики станционных фонарей. Его крупная рука была опущена вниз и спокойно лежала на ручке старого чемодана, чуть выступающего из-под полки.
Сашка тихонько слез по металлическим ступенькам и сел рядом с отцом.
– Пап, – шепотом позвал мальчик. – А чемодан чей?
Виктор Павлович медленно перевел взгляд на сына. В тусклом свете глубокая морщина на его лбу казалась еще резче. Он помолчал, словно подбирая слова, которые берег очень давно.
– Не совсем наш, Сань.
– А чей? – не унимался Сашка. Глаза его горели детским любопытством. – Ты его нашел? Или это шпионский?
Отец грустно усмехнулся, поправив вихор на макушке сына.
– Обещанный он.
Сашка нахмурился, не понимая. Как пустой чемодан может быть обещанным? Кому нужен воздух, запертый под ржавыми замками?
Виктор Павлович снова погладил потертую крышку.
– Понимаешь, сын... Иногда человек уезжает один, навсегда. А возвращать надо место за него. Вот мы и везем это место. До теплого моря везем. Как договаривались.
Он больше ничего не сказал. Отправил Сашку спать, а сам так и остался сидеть у окна.
На соседней полке Анна Сергеевна сделала вид, что крепко спит, но она слышала каждое слово. Она лежала с закрытыми глазами, и какое-то странное, щемящее чувство постепенно вытесняло дневное раздражение.
Поезд уходил на юг, ритмично отстукивая километры железного пути. Чемодан стоял под нижней полкой пустой, но почему-то занимал в этом темном, душном вагоне больше места, чем все их тяжелые узлы и сумки вместе взятые. Вместе с ними ехало то, о чем Виктор Павлович молчал сорок лет.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.