Июньское солнце еще только выбиралось из-за густых верхушек соснового бора, а в избе Воробьевых уже звенела натянутая, как струна, тишина. Нина стояла перед крошечным, мутным зеркалом в простенке между окнами. И бережно, едва дыша, она расправляла складки на юбке своего изумрудного платья. А платье это было особенным. Носить его Нина собиралась сегодня в первый раз. Она сама перешила его из старого, еще довоенного материнского отреза крепдешина, который чудом сохранился на дне тяжелого сундука. Изумрудный шелк мягко облегал ее тонкую талию, выгодно подчеркивая девичью стройность и большие зеленые глаза. Нина улыбнулась своему отражению, но улыбка тут же растаяла.
Из сеней уже доносился тяжелый, шаркающий шаг.
И дверь со скрипом отворилась, впуская в комнату сырой утренний воздух и удушливый, невыносимый запах фермы. Это был запах навоза, мокрой глины и кислого силоса. На пороге стояла Мария Степановна. Она вернулась с утренней дойки. Ее грузная фигура в грязной ватной телогрейке и огромных, облепленных навозом резиновых сапогах казалась чужеродной в этой чистой комнате. Лицо матери было серым от усталости, а серый платок съехал на затылок, открывая взъерошенные, влажные от пота пряди.
– О, вырядилась уже... – громко, излишне резко выдохнула Мария Степановна. Она качнулась в сторону, пытаясь ухватиться за косяк, но рука ее соскользнула.
И тяжелое ведро, которое она держала, с грохотом повалилось на дощатый пол. Вода с плеском залила чистый коврик, который Нина только вчера стирала на речке.
– Мама! Ну что ты творишь? – Нина в страхе отпрянула, прижимая ладони к изумрудным складкам на боках. – Опять? С самого утра уже на ногах не стоишь!
– А чего я... я ничего, – пробормотала Мария Степановна, неловко пытаясь поднять ведро. Ее пальцы, широкие и узловатые от постоянной работы в ледяной воде, заметно дрожали. Она ухватила дужку, но тут же выронила ее снова. – Руки... не держат что-то. Спина вот...
– Знаю я твою спину! – зло прошептала Нина, отворачиваясь к окну. Глаза ее запекло от жгучих, злых слез. – Весь колхоз пальцем тычет, у магазина бабы шепчутся, а тебе хоть бы что. И сегодня, в такой день, ты не могла удержаться?
Но Мария Степановна ничего не ответила. Она лишь тяжело, со свистом вздохнула, прошла к столу и шумно опустилась на табурет. Подняв дрожащую руку, она попыталась поправить съехавший платок, но промахнулась, и пальцы просто ткнулись в висок. А на кухонном столе, под застиранной клеенкой, белел краешек какой-то плотной бумаги, которую мать поспешно прикрыла старой газетой. Нина этого даже не заметила. Она быстро схватила со стула свой коричневый фибровый чемоданчик с металлическими уголками, куда заранее сложила тетради и учебники по литературе. Ей нужно было бежать. Спасаться. Уходить туда, где не было этого вечного запаха силоса, этой грязной избы и позора, который преследовал ее всю сознательную жизнь.
И по дороге к автобусной остановке Нина почти бежала. Она старалась не смотреть на покосившиеся плетни соседских огородов. А навстречу ей уже шли редкие прохожие.
– Нинка! Нина! – окликнула ее тетка Клава, шумно вытряхивая половик у крыльца. – Никак в город наладилась? А мать-то твою вчера опять у сельпо видели, шаталась как неприкаянная. Ох, Машка, совсем берега попутала, девку бы пожалела...
Нина сделала вид, что не слышит. Она лишь крепче сжала ручку чемоданчика и ускорила шаг. А в груди ее росла тяжелая, глухая обида. Ведь она была не такой. Она хорошо училась, учителя в школе прочили ей институт, хвалили за ум и прилежание. И в райцентре, куда она ездила на подготовительные курсы, ее считали городской, аккуратной девочкой. Но возвращение домой каждый раз разбивало эту иллюзию. Каждый раз ее встречала грязная изба и мать, которая то роняла посуду, то путала слова, то засыпала прямо за столом, не сняв своих ужасных резиновых сапог.
Да и отец на фотографии, что висела в углу под потемневшей иконой, смотрел на Нину с грустной укоризной. Он погиб на лесозаготовках, когда Нине было всего пять лет. И с тех пор мать тянула все сама. Но почему, почему она превратилась в это позорище?
На автобусной остановке, под бетонным навесом с облупившейся побелкой, Нину уже ждал Андрей. Он стоял у стены, где на железной доске висело расписание автобусов до райцентра. Его аккуратная стрижка, тонкие очки в светлой металлической оправе и отглаженная рубашка с коротким рукавом сразу выделяли его из деревенской толпы. Андрей был сыном ведущего инженера крупного городского завода, интеллигентным, начитанным и удивительно мягким человеком.
– Ниночка, ты прекрасна, – тихо произнес он, и глаза его за стеклами очков потеплели. Он протянул ей руку и осторожно взял ее чемоданчик. – Этот цвет тебе невероятно идет. Прямо как лесная нимфа.
– Спасибо, Андрюша, – Нина почувствовала, как краска заливает ее щеки. Но это была приятная, теплая краска. – Я очень старалась.
– И вот, посмотри, что у меня есть, – Андрей с гордостью достал из кармана плотный красный картонный прямоугольник. – Пригласительный билет на праздничный вечер в Доме культуры. Мой дядя помог достать. Будет концерт городской филармонии, а потом танцы. Мы обязательно должны пойти вместе.
Нина бережно взяла красный билет. Бумага приятно пахла хорошей типографской краской. И этот билет казался ей настоящим пропуском в ту, другую жизнь, где мужчины носят костюмы, играют на скрипках, а женщины пахнут духами, а не коровьим потом. Она прижала билет к груди и с надеждой посмотрела на Андрея.
– Я так хочу уехать, Андрюша. Скорее бы экзамены. Я сдам, обязательно сдам. Только бы вырваться отсюда.
– И уедешь, – мягко улыбнулся он. – Мои родители уже согласились, что ты поначалу поживешь у нашей тети на Комендантском. Она одинокая, места много. Будешь спокойно готовиться к лекциям.
Но счастье Нины длилось лишь до вечера.
...Дом культуры встретил их ярким светом люстр и шумом нарядной толпы. Нина шла под руку с Андреем, чувствуя на себе завистливые взгляды деревенских девчонок. Ее изумрудное платье сидело идеально. И все шло просто прекрасно, пока концерт не закончился и в фойе не объявили танцы.
И вдруг толпа у входа зашевелилась, расступаясь в стороны.
Нина обернулась и почувствовала, как внутри у нее все похолодело.
В дверях стояла Мария Степановна. Она была в своей праздничной, но совершенно нелепой шерстяной кофте ядовито-розового цвета, которая сидела на ней мешком. Из-под подола темной юбки виднелись те самые рабочие сапоги — она даже не догадалась обуть туфли. Но хуже всего было ее лицо. Оно было багровым, глаза смотрели мутно, а походка была пугающе неровной. Мать качалась из стороны в сторону, тяжело переставляя ноги, будто преодолевала невидимые препятствия.
– О, Нинка! – зычно, на все фойе крикнула Мария Степановна, завидев дочь. Она сделала шаг вперед, но нога ее подвернулась, и она едва не повалилась на стоящий рядом столик с газированной водой. – Нинка, я ж тебе... это... пирогов напекла! Чего ж ты ушла-то?
Соседки у стены тут же зашушукались, прикрывая рты ладонями.
– Гляньте, Машка-то опять лыка не вяжет, – донесся до Нины отчетливый шепот тетки Клавы. – На танцы приперлась, позорище. Дочь с кавалером городским, а эта...
Андрей заметно растерялся. Он поправил очки и сделал шаг назад, увлекая за собой Нину. На его лице отразилась смесь глубокого смущения и неловкости.
– Нина, это... твоя мама? – тихо спросил он, стараясь смотреть куда-то в сторону.
– Нет... то есть, да, – Нина готова была сквозь землю провалиться. Щеки ее горели огнем, а в груди сидела тупая, разрывающая боль. – Мама, уходи отсюда. Пожалуйста. Зачем ты пришла?
Мария Степановна подошла ближе. От нее явственно пахло кислым молоком и чем-то резким, лекарственным, что Нина в своей ярости приняла за запах дешевой сивухи. Мать протянула к Андрею большую, дрожащую руку, пытаясь ухватиться за его плечо для равновесия.
– Ты... зять, значит? – громко заговорила она, путая буквы. – Очкастенький... Хороший. Ты Нинку-то мою... не обижай. Она у меня... острая, да умная. Только... не обижай...
При этом она сделала резкое движение и задела стоявшую на краю стола стеклянную вазу с ветками сирени. Ваза с грохотом полетела на паркет, разлетевшись на сотни мелких осколков. Вода залила туфли Андрея.
– Хватит! – не выдержала Нина. Она с силой оттолкнула руку матери. – Хватит нас позорить! Уходи! Слышишь? Убирайся домой!
Мария Степановна замерла. Ее мутный взгляд на секунду прояснился, в нем промелькнуло что-то похожее на глубокую, смертельную обиду. Но она ничего не сказала. Лишь шумно выдохнула, повернулась и, неловко цепляясь плечом за косяки дверей, побрела к выходу.
– Нина, может, не надо было так резко? – нерешительно произнес Андрей, глядя на мокрые носки своих туфель. – Она ведь просто... пожилой человек. Ей, наверное, тяжело.
– Ты ничего не понимаешь! – резко бросила Нина. – Она делает это нарочно. Чтобы испортить мне жизнь! Чтобы я никогда не уехала отсюда!
И она бросилась прочь из Дома культуры, не дожидаясь Андрея.
Дома, в темной избе, скандал вспыхнул мгновенно. Нина даже не сняла свое изумрудное платье. Она стояла посреди кухни и кричала, выплескивая всю ту горечь, что копилась в ней годами.
– Я ненавижу эту деревню! Я ненавижу этот запах! – кричала она, указывая на стоящие у порога резиновые сапоги. – Из-за тебя меня нормальные люди сторонятся! Андрей смотрел на тебя как на грязь под ногами! Ты хоть понимаешь, что ты всю мою жизнь растоптала своим пьянством? Не можешь и дня без своей бутылки прожить!
Мария Степановна сидела у печи, низко опустив голову. Ее большие рабочие руки лежали на коленях, и пальцы мелко, непрерывно дрожали. Она долго молчала, слушая крики дочери. А потом медленно подняла голову.
– Пьянством, говоришь? – тихо, но на удивление твердо произнесла она. Ее голос больше не казался пьяным, он был просто бесконечно уставшим. – Ну пускай... пускай пьянство.
Она резко поднялась, качнувшись, но удержала равновесие, ухватившись за край печи.
– Уезжай, Нинка, – грубо, почти зло выплюнула она эти слова прямо в лицо дочери. – Ишь, фифа какая выросла. Крепдешин ей подавай, город. Лишний рот мне тут только. Сама коров доить не хочешь, брезгуешь, а жрать просишь. Уезжай! И чтоб духу твоего тут не было. Мне без тебя легче дышать станет.
– И уеду! – крикнула Нина, глотая горькие слезы. – И никогда, слышишь, никогда сюда не вернусь! Живи сама в своей грязи!
Она бросилась в свою комнатку, упала на кровать прямо в платье и проплакала всю ночь. А за тонкой перегородкой слышались тяжелые шаги матери, шуршание бумаги и тихий, глухой стон, который Нина приняла за пьяный бред.
...Утром солнце снова только вставало над лесом.
Нина уже стояла на автобусной остановке. Она опять ехала в райцентр на подготовительные курсы. В руке она держала свой фибровый чемоданчик, а в кармане изумрудного платья лежал билет на автобус до райцентра, купленный на последние копейки. Она смотрела на облупившуюся доску с расписанием, и внутри у нее было пусто и холодно.
Мать даже не вышла ее проводить. Она лишь утром, проходя мимо двери Нины, бросила на стол несколько скомканных рублевых купюр и буркнула: «Больше не дам. Не заслужила».
И это было последним доказательством. Мать ее не любила. Она просто хотела избавиться от нее, как от лишней обузы.
Нина посмотрела на приближающийся старый автобус ПАЗ, который тяжело отдувался на ухабах разбитой дороги. Она сжала зубы, сдерживая подступающие слезы. Это будет ее билет в один конец. Она уедет в город, поступит в институт, станет интеллигентной, чистой и никогда, ни при каких обстоятельствах не вернется в эту избу, пахнущую навозом и силосом.
Автобус со скрипом остановился, открывая пассажирские двери. Нина решительно ступила на подножку, не оборачиваясь назад.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.