Вместо скорбного молчания, люди начали переговариваться, послышались смешки. Похоже, никто из собравшихся не собирался выносить покойницу из дома. Казалось, они просто ждали чего-то, или кого-то, продолжая мило беседовать.
- Пошли отсюда, - прошептала Гликерия, склонившись ко мне. - Пока на нас внимания не обращают.
Мы осторожно попятились, стараясь не привлекать к себе лишних взглядов, и медленно покинули комнату. Миновав темный коридор со стоящей гробовой крышкой, выскользнули на улицу, чувствуя невероятное облегчение. Дождь почти закончился, превратившись мелкую, едва ощутимую морось, которая оседала на волосах и ресницах. Почти бегом, мы преодолели расстояние до своей калитки и, оказавшись во дворе, Гликерия скривилась, глядя на пирог.
- Фу, нужно эту гадость выбросить!
Она брезгливо швырнула пирог в старое, ржавое ведро, стоящее у крыльца. И только в этот момент я поняла, что все это время так и держала в руках жутковатую, чуть теплую сдобу. Он тут же последовал за пирогом подруги в ведро.
Дома, первым делом мы тщательно вымыли руки. Затем растопили печь и поставили чайник. Запах березовых поленьев наполнил кухню уютом, отгоняя мрак деревенских суеверий. Когда вода вскипела, Гликерия заварила чай, и мы устроились за столом, поглядывая на собаку и играющих щенков.
- Они что, бабку не собираются хоронить? – я взяла из вазочки барбариску и зашелестела обёрткой. - Ходят, разговоры ведут, посмеиваются…
- Так нечисть же, - хмыкнула моя новая подруга. - Что ты хочешь от них? Как думаешь, что за пирог всем раздавали?
Я передернула плечами, вспомнив липкий кусок в своих руках.
- Не знаю… Гадость какая-то. Может, даже в нем какое-то зелье намешано. Хорошо, что выбросили.
- Ну, ничего, сходили и хорошо, - я попыталась придать своему голосу бодрости. - Вот бы сейчас уехать отсюда… просто взять и уехать.
- Ничего, ночь переживем как-нибудь, - вздохнула Гликерия. – А там видно будет.
Мы еще долго разговаривали, сидя на теплой кухне. Но вдруг до моих ушей донесся странный звук. Сначала он был едва различим, но становился всё четче. Протяжная мелодия с нотками какого-то древнего, почти языческого пения. К ней примешивались глухие удары, похожие на неровный ритм, и игра аккордеона.
- Ты слышишь?
Гликерия кивнула, и мы бросились в соседнюю комнату. Выглянув в окно, я не смогла сдержать изумления. По дороге двигалась процессия. Впереди четверо мужчин несли гроб с Андроной, а за ним шла вся деревня. Люди пели, многие танцевали, покачиваясь в странном, ритуальном ритме, притоптывая ногами по грязи. Аккордеон наяривал, рассыпая свои трели над этим безумным шествием, и его музыка наполняла воздух каким-то диким, необузданным весельем. Женщины кружились в причудливых па. Ни слез, ни горя, только странная, жуткая эйфория.
- Обалдеть, - протянула Гликерия. - Тещу хоронили, три баяна порвали…
Процессия медленно повернула в сторону кладбища и скрылась за поворотом. Звуки пения и аккордеона постепенно стихли, растворяясь в дождевой пелене.
Не сговариваясь, мы отшатнулись от окна, и я поспешно задернула шторку. Этот мир был настолько чужим, настолько извращенным, что происходящее не укладывалось в голове.
Я направилась к двери, и вдруг под моими ногами раздался оглушительный треск. Старые доски, давно прогнившие от влаги и времени, не выдержали. Вскрикнув, я беспомощно взмахнула руками и провалилась в пахнущую сыростью темноту.
- Маша! - вскрикнула Гликерия, опустившись на колени у дыры. Я же лежала на холодной земле, не в силах пошевелиться. Пронзительная боль обожгла копчик, словно меня проткнули раскаленным прутом.
- С тобой все хорошо?!
- Нормально… - я с трудом поднялась на ноги. Боль все еще пульсировала в спине, но, к счастью, ничего не было сломано. Мой взгляд метнулся к стене, которую лишь краешком освещал слабый, проникающий сверху свет.
- Что это?
- Что там такое? - встревожено спросила Гликерия, вытягивая шею.
- Неси фонарь!
Голова девушки исчезла. Но буквально через несколько минут она спрыгнула вниз, держа в руках включенный фонарик. Его луч скользнул по влажным, замшелым камням, освещая в углу подпола, низкий, грубо сколоченный деревянный стеллаж. На его полках, в ряд, выстроились старые, пыльные стеклянные банки разных размеров. И в каждой из них были плотно утрамбованы черные семена, похожие на запекшиеся сгустки чего-то неведомого. Но самым жутким было их свечение. Слабое, пульсирующее, красновато-бурое сияние исходило из самой глубины банок, заставляя содержимое мерцать в темноте.
- Это похоже на какую-то странную фасоль… - прошептала я и Гликерия, не отрывая взгляда от жутких банок, медленно кивнула.
- А не эти ли это семена, которые требовала нечисть?
Притянутые неведомой силой, мы медленно двинулись к стеллажу, чтобы рассмотреть находку поближе. Некоторые «фасолины» были покрыты тонкой, почти прозрачной пленкой, напоминающей высохшую слизь, которая переливалась всеми оттенками. Другие же, наоборот, были сухими и шершавыми.
Красноватое свечение изнутри банок усиливалось по мере нашего приближения, пульсируя чуть быстрее, словно реагируя на чужое присутствие. От емкостей исходил едва уловимый, приторно-сладкий, землистый, с нотками разложения запах.
- Семена молодости… - прошептала Гликерия. – Сто процентов!
Не отрывая взгляда от этих таинственных вместилищ зла, я вдруг резко выдохнула, пронзенная догадкой:
- Слушай! Ведьмы не могут получить эти семена и вырастить цветы! Прабабка не давала их злу! Вокруг них всё и вертится!
Гликерия посмотрела на меня широко распахнутыми глазами и кивнула.
- Точно! Но так в чем тогда проблема? Отдадим их, и пусть отстанут!
- Нет! - горячо воскликнула я. - Включи логику! Если прабабка эти семена не давала ведьмам, блокируя зло, значит, целое поколение не получало их! Ты понимаешь, о чем я?
Девушка несколько секунд смотрела на меня задумчивым взглядом, а потом протянула:
- Они хотят с помощью цветов кого-то вернуть…
- Именно!
С трудом выбравшись наверх, мы перевернули старый стол и закрыли им дыру.
- Я не уйду отсюда, - прошептала Гликерия, смахивая паутину с лица. - Нельзя, чтобы здесь проснулось еще большее зло. Если эти семена - ключ к возвращению того, что должно оставаться в небытии, мы не имеем права оставить их здесь.
- Что мы можем сделать?
- По крайней мере, мы можем уничтожить семена! Нет семян - нет причины, а значит, исчезнет и само следствие. После полуночи бросим всё содержимое банок в печь. А потом свалим отсюда навсегда.