«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 52
Лев Константинович вернулся с охоты около полуночи. Он был в том редком в последнее время приподнятом, почти лихорадочном настроении, какое изредка набегает на человека после долгого физического напряжения, заставляя на мгновение позабыть о самых глубоких душевных ранах. Охота удалась: на дне саней, укрытые тяжелой медвежьей полостью, лежали несколько подстреленных зайцев. Эта скромная добыча радовала сейчас князя несоразмерно высоко, и, кажется, он действительно сумел хотя бы на несколько часов отвлечься от тех мрачных, липких мыслей об Анне, которые в последние месяцы не отпускали его сознание ни днём, ни ночью, терзая душу неизбывной тревогой и похотью.
Всю дорогу от темной стены дальнего леса до особняка Лев Константинович сидел неподвижно, подставив лицо колючему ветру, и неотступно вспоминал мельчайшие подробности ушедшего дня. В его памяти с удивительной отчетливостью оживали мгновения погони: он снова видел, как ловко и дружно шли по насту собаки, оглашая поле звонким, заливистым лаем; как холодный, кристально чистый воздух, казалось, продувал насквозь.
Во время бешеной скачки Льву Константиновичу на миг показалось, что к нему вернулась былая, безрассудная молодость. Ему почудилось, будто он снова безусловно свободен, как прежде, когда мир еще не казался сузившимся до размеров Покровского, а каждый последующий шаг не грозил неминуемым падением в долговую яму.
В морозном полуночном воздухе густо и остро пахло свежим снегом, прелой дубовой корой и хвоей. Этот коренной усадебный запах, знакомый с первых лет жизни, растравил в его сердце внезапное воспоминание о далеком, безмятежном детстве. Лев Константинович закрыл глаза и с пронзительной тоской оживил в памяти те дни, когда покойный отец, Константин Сергеевич, человек строгого и непреклонного нрава, впервые брал его, еще совсем отрока, на настоящую большую охоту в эти же самые покровские леса.
Как всё тогда было невыразимо просто, нерушимо и ясно! Ребенком маленький Лев твердо знал, что земля под ногами принадлежит их древнему княжескому роду по праву и уже несколько веков, что отцовское слово – закон, а будущее видится бесконечным и светлым. В том далеком прошлом не существовало ни кабальных заемных писем, ни унизительных визитов ростовщиков с напоминаниями о долгах, не маячила впереди перспектива проиграть судебную тяжбу… и да, главное – тогда в его жизни не было этой проклятой крепостной девки Анны, чьи красивые, полные скрытого вызова глаза и непонятная, дикая гордость перевернули всю его устоявшуюся жизнь, превратив почтенного помещика в безумца, готового поставить на карту собственную честь.
Подъехав к крыльцу, Лев Константинович вылез из саней. Тяжелую суконную шубу на лисьем меху он небрежно, привычным движением скинул на руки безмолвно подбежавшему камердинеру. Не глядя на старого слугу, князь хриплым, простуженным на морозе голосом велел немедленно подать ужин в свои покои и, не снимая высоких охотничьих сапог, скорым шагом прошёл к себе в кабинет. Он был настолько погружен в заново нахлынувшие заботы, что даже не поднял головы и не заметил, что в левом крыле дома, где располагались покои его супруги, в заиндевевшем окне всё еще тускло и сиротливо горит свеча.
В кабинете хозяина встретили темнота и пронизывающая, застоявшаяся прохлада – камин здесь по халатности дворовых людей не топили с самого обеда. Лев Константинович, выругавшись, потребовал зажечь свечи и прогреть помещение как можно скорее. Слуги заметались, вскоре желтые язычки пламени над тяжёлым бронзовым подсвечником разогнали мрак, выхватив из темноты массивный дубовый стол, заваленный какими-то бумагами, и глубокое кожаное кресло.
Барятинский опустился в него кресло, чувствуя, как усталость наливает свинцом натруженные ноги. Подбежал камердинер, стянул сапоги, вместо них надел на ноги домашние войлочные туфли, – для тепла и тут же удалился. Взгляд князя упал на раскрытую книгу, оставленную на краю стола несколько дней назад. Лев Константинович механически взял её в руки, перелистнул пару страниц, но читать не стал – строчки расплывались перед глазами, не проникая в сознание. С глухим раздражением он положил фолиант обратно и решительным движением толкнул, заставив прокатиться по зелёному сукну до самого края.
Затем Барятинский дотянулся до любимой трубки, привычно набил её крепким жуковским табаком, чиркнул спичкой и глубоко затянулся. Густой, сизый дым медленно, причудливыми кольцами поплыл под темный потолок. Лев Константинович откинул голову на спинку кресла и смотрел на эти тающие призрачные струи.
– Глинтвейна мне скорее принесите, бездельники! – громко крикнул он слугам.
***
Варвара Алексеевна в эту ночь тоже не спала. Она ждала мужа с тем особенным, изнуряющим душу чувством обреченности, какое бывает у женщин, понимающих, что их семейное счастье безвозвратно рухнуло, но вынужденных сохранять внешнее приличие. Всю долгую, бесконечную ночь она просидела неподвижно в глубоком кресле у самого окна, напряженно прислушиваясь к далекому лаю собак в деревне и к унылому скрипу старых дубовых половиц в доме: как ни старались слуги ходить беззвучно, да не получалось.
В её тонких, побледневших пальцах покоился старый французский роман в потертом кожаном переплете – одна из тех книг, которые она когда-то, в пору своей девической юности, с легким сердцем привезла из родительского дома в Петербурге. Но Варвара Алексеевна не прочитала за вечер ни единой строчки.
Её задумчивый взгляд был устремлен то на колеблющийся огонек оплывающей восковой свечи, то на длинные, уродливые тени, которые испуганно плясали по блеклым обоям стен при каждом дуновении сквозняка. За заиндевевшим, покрытым причудливыми морозными узорами стеклом бушевала настоящая зимняя непогода: в темноте ночи яростно кружились крупные белые хлопья снега, гонимые ледяным ветром.
Мысли Варвары Алексеевны были бесконечно далеки и от этой метели, и от постылой усадебной тишины. Она мучительно, до головной боли думала о том, как им жить дальше. Что станется с ней, с её честью и именем, когда Покровское окончательно разорится и пойдет с молотка за долги? В сотый раз она задавала себе один и тот же горький вопрос: что она, венчанная жена, сделала не так в этой жизни? Почему её некогда ласковый, веселый и предупредительный муж за какие-то несколько месяцев с момента возвращения в дворянское гнездо превратился в совершенно чужого, злого, ожесточенного человека, который теперь кажется одержимым одной пагубной, навязчивой идеей, граничащей с форменным сумасшествием?
Когда внизу наконец глухо хлопнула тяжелая входная дверь и по анфиладе комнат разнеслись звуки знакомых шагов, Варвара Алексеевна медленно, преодолевая слабость во всем теле, поднялась со своего места. Она подошла к трюмо, машинально поправила складки темного шерстяного платья, усталым жестом провела рукой по гладко зачесанным волосам, словно собираясь с духом перед неизбежной и страшной казнью, и тихой тенью вышла в прохладный коридор.
Вскоре княгиня остановилась у самой двери мужнина кабинета, затаив дыхание и робко прислушиваясь. Из-за массивной дубовой двери доносились приглушенные, рокочущие голоса: Лев Константинович раздраженно и отрывисто отдавал какие-то приказания старому камердинеру. Вскоре дверь приоткрылась, слуга, низко опустив седую голову, боком выскользнул в коридор и поспешил в сторону кухни. Наступила глубокая, гнетущая тишина. Варвара Алексеевна переждала еще несколько минут, давая мужу возможность переодеться с дороги, и наконец тихо постучала тонкими костяшками пальцев по филенке.
– Войди, – донесся изнутри его глухой властный голос.
Варвара Алексеевна приотворила дверь и ступила внутрь. Лев Константинович сидел за столом вполоборота к ней. Перед ним на простой оловянной тарелке лежали кусок холодного вареного мяса, толстый ломоть черного ржаного хлеба и стоял наполовину опорожненный бокал красного вина. Увидев на пороге жену, Лев Константинович медленно поднял брови, в его взгляде мелькнула искренняя досада.
– Что это вам не спится, Варвара Алексеевна? – спросил он неприветливо, острым ножом отрезая очередной тонкий ломоть мяса.
– Мне надо с тобой поговорить, Лев, – тихо произнесла княгиня, проходя в глубь кабинета и садясь на жесткий стул прямо напротив мужа.
– О чём еще? – буркнул Лев Константинович, положил кусок мяса в рот, торопливо прожевал его и сделал крупный глоток из бокала, даже не взглянув на супругу. В последнее время отношения между ними разладились настолько, что они даже перестали трапезничать вместе, как это было заведено с первого дня их супружеской жизни.
– О долгах, которые ты наделал. Притом даже не удосужился посоветоваться со мной.
Лев Константинович коротко, сухо усмехнулся. Усмешка эта вышла на редкость кривая, невесёлая, злобная, и от этого выражения его лица Варваре Алексеевне стало по-настоящему не по себе, холодный ужас коснулся её сердца.
– Кто тебе это сказал? – спросил он вкрадчиво, и в его прищуренных глазах и понизившемся голосе послышалась едва заметная, но вполне осязаемая угроза. – Терентий Степаныч? Старый пёс опять не удержался, разболтал? Я его завтра же велю высечь!
– Неважно кто мне сказал, Лев, – ответила Варвара Алексеевна, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и не выдавал колотившей её нервной дрожи. – Важно лишь то, что это неопровержимая правда. Мы с тобой на грани разорения.
– Правда? – Лев Константинович шумно отодвинул от себя тарелку с недоеденным ужином, сложил руки на груди. Его глаза смотрели на супругу холодно, насмешливо и жестко, но в самой их глубине, за этой напускной барской спесью, что-то тревожно, лихорадочно блестело – затаенный страх волка, коего загонщики обложили красными флажками.
– А ты знаешь ли, Варя, что такое вообще есть правда? Правда в этом доме лишь та, которую я, законный хозяин Покровского, считаю нужным говорить. А всё остальное, что ты тут собираешь по углам – это грязные сплетни, глупые наветы и пустые разговоры дворовых баб у колодца, которым не место в господских покоях!
– Ты заложил мельницу в Сосновке, – продолжала Варвара Алексеевна тихим, монотонным голосом, словно не замечая его ярости. – И рощу строевого леса. И часть пахотных земель, кормивших всю Покровку. Окрестные ростовщики и заимодавцы дают тебе теперь деньги под такие грабительские, страшные проценты, которые не выплатить и в три жизни, а ты их берешь не глядя, подписываешь любые векселя! А чем ты отдавать их думаешь, Лев? Чем ты рассчитываться собираешься, когда придет срок платить по заемным письмам? Или ты хочешь, чтобы нас пустили по миру, а потом приехали и выбросили отсюда, как нищих?
– То, как я распоряжаюсь своим имением, мое личное дело, – отрезал он, резко откидываясь на спинку кресла и снова беря в пальцы трубку. – Не твоя это забота, Варвара Алексеевна. Ты в мои хозяйственные и денежные дела свой нос не суй, не женского ума эти материи. Занимайся лучше своей вышивкой, читай свои французские книжки, ходи в церковь да молись усерднее – вот круг твоих женских обязанностей.
– Лев, да как ты можешь такое говорить! – Варвара Алексеевна впервые за весь вечер повысила голос, и на ее бледных щеках выступили лихорадочные красные пятна. – Я – твоя законная, венчанная жена! Это имение, Покровское, где мы живем – оно и моё тоже, в него вложено мое приданое до последнего рубля! Я на правах твоей законной супруги имею полное право знать, что происходит с нашим общим имуществом, которое ты так бездумно готов пустить по ветру!
Лев Константинович резко встал, едва не опрокинув кресло, и стремительно подошел к большому окну, повернувшись к жене спиной. За стеклом продолжала неистовствовать зимняя позёмка; белые хлопья снега бешено кружились в призрачном, холодном свете взошедшей луны, укрывая саваном заброшенный сад, голые, обледеневшие ветви старых яблонь и тесовую крышу конюшни. Вид из окна в этот час был на редкость пустынным, мертвым и безрадостным: бесконечные сугробы до самого горизонта, черные, зловещие стволы деревьев да далекая, глухая полоса леса, кажущаяся черной стеной на краю земли.