«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 51
Первым делом Терентий Степаныч отправился к соседнему помещику, отставному ротмистру Афанасию Петровичу Заборовскому – человеку, про которого говорили, что небогат. Однако же немногие знали: он при деньгах, поскольку всегда даёт взаймы под залог земельных угодий. Заборовский жил в двадцати верстах от Покровского, в небольшой усадьбе, где держал отличную псарню и любил раз в неделю крепко выпить: его экономка умела готовить отличные наливки, которыми Афанасий Петрович искренне гордился.
Усадьба его, хоть и небольшая, содержалась в полнейшем порядке: крыши были ровнёхоньки, заборы не валились, крестьяне чувствовали себя хорошо, мору и голоду промеж них не случалось. Что же до псарни, в которой Заборовский души не чаял, то она славилась на всю округу и даже далеко за пределами Нижегородской губернии выжловками и борзыми, которых ротмистр выписывал из самых лучших заводов.
Терентий Степаныч был знаком с Афанасием Петровичем давно (однажды помог ему прикупить пару породистых щенков по сходной цене) и знал, что с ним надо быть начеку: ротмистр любил обсчитывать, а потом отмахиваться, говоря, что ошибся по простоте душевной.
Дорога до Заборовского была неблизкая, и Терентий Степаныч всю её проделал на одном духу, подгоняя лошадёнку, которая от быстрой езды взмокла и тяжело дышала. Мороз был крепкий, и пар валил изо рта густыми клубами, оседая инеем на воротнике тулупа. На подъезде к усадьбе его встретил лай собак – они выскочили из своих утеплённых конур, но, увидев знакомого человека, успокоились.
– А, Терентий Степаныч! – встретил его ротмистр, выходя на крыльцо в старом халате, поверх которого был накинут тулуп. В руке он держал трубку с длинным чубуком, и дым от неё поднимался в морозный воздух тонкой, прямой струйкой. – Какими судьбами? Не случилось ли чего? Не приведи Господь, не пожар ли у вас? Али другое что?
– Здравия желаю, Афанасий Петрович, – поклонился Терентий Степаныч, снимая шапку и переминаясь с ноги на ногу. – К вашей милости по делу. Князь наш велел кланяться и просить содействия.
– Какого содействия? – спросил Заборовский, прищурившись. Глаза у него были маленькие, острые, и смотрели они на управляющего с недоверием – так смотрит старый, битый волк на охотника, прежде чем броситься в сторону или, наоборот, напасть. – Ох, да что же это мы тут стоим? Проходи в дом.
Внутри, чтобы времени зря не тратить (ещё возвращаться обратно, а лесные дороги в темноте опасны, могут и волки напасть), управляющий Покровским сразу перешёл к делу.
– Барин сказал, что ему очень деньги нужны, Афанасий Петрович. Князь просит взаймы, под залог земли. Обещал отдать к осени, как урожай соберём.
Ротмистр усмехнулся.
– И сколько же ему потребно?
– Десять тысяч.
Заборовский расхохотался.
– А чего же Лев Константинович сам ко мне не пожаловал? Ах, ну конечно. Он у меня уже два раза занимал. Первый раз отдал, второй – на две трети. Там уже и процент набежал. А теперь опять? Вот скажи мне, Терентий Степаныч, а твой барин часом умом не повредился? Он понимает, в какую кабалу залезть собрался?
– Дела такие, ваше благородие, – развёл руками Терентий Степаныч. – В суд на него подал один столичный прохиндей. Да не простой, а со связями. Деньги нужны срочно. Прямо до зарезу, как говорится. Иначе князю нашему судебную тяжбу не одолеть.
Заборовский примерно с минуту молчал, попыхивая трубочкой.
– А если не отдаст? – спросил наконец, выпуская клуб дыма в потолок.
– Отдаст, – твёрдо сказал Терентий Степаныч, хотя сам не был в этом уверен. – Князь – человек слова. И николи такого не было, чтобы он…
– Человек слова? – перебил ротмистр. – Это ты, голубчик, врёшь. Будь так, твой барин давно бы мне долг вернул, а он все чего-то тянет. Видать, уже давно в долгах, как в шелках. Всё Покровское по миру пустит, коли так дальше пойдёт.
Терентий Степаныч молчал, опустив глаза. Заборовский помолчал, потом откашлялся.
– Ладно. Денег я дам. Но под залог леса, что у мельницы. Сроку для возврата даю год, а процент пусть будет… пять в месяц.
– Пять?! – ужаснулся Терентий Степаныч. – Афанасий Петрович, побойтесь Бога! Где же это видано? Ведь это грабёж среди бела дня. Помилуйте, какие же это проценты? Ведь этак мы и вовсе без всего останемся.
– А не хотите – не берите, – отрезал ротмистр. – Других желающих пруд пруди. Я и так твоему барину, Терентий Степаныч, по старой памяти уступку делаю. Другой бы мне в моем месте выгнал тебя, голубчик, отсюда, или пуще того, велел бы собак спустить, а я, как видишь, добрый, разговариваю, да еще не отказываю помочь.
Управляющий вздохнул. Делать нечего.
– Вот и чудесно, – улыбнулся отставной ротмистре и тут же велел лакею принести закладную. Присаживайся, Терентий Степаныч. Бумагу требуется обстоятельно составить, чтобы не упустить чего. Кстати, а ты сам её подписывать не можешь ведь? Или как?
– Барин выдал мне свою личную печать. Еще есть письмо, собственноручное им написанное, которое разрешает мне такие дела творить от его имени. Если хотите, могу представить...
– Не нужно, не нужно, – махнул рукой Заборовский. – Я тебе верю.
Спустя час закладная была оформлена, управляющий Покровским взял деньги, аккуратно перевязанные алой ленточкой, убрал под тулуп, поближе к сердцу, чтобы не выронить ненароком. После низко поклонился Афанасию Петровичу, поблагодарил за щедрость и поехал дальше – к купцу второй гильдии Воронину, что торговал лесом. Дорога до деревни Вязовки, где жил Иван Ефимович, была ухабистая, в санях трясло так, что зуб на зуб не попадал, но управляющий терпел – всё равно деваться некуда. Барский приказ не выполнить никак нельзя.
Воронин жил в самом центре деревни в большом двухэтажном каменном доме с железной крышей и зелёными ставнями. Жилище его было видно издалека – массивное, солидное. Построенное с таким размахом, чтоб вся округа знала, какой человек внутри обитает.
Купец встретил Терентия Степаныча в своём кабинете на втором этаже, в дорогой сибирке, с массивным золотым перстнем на мизинце. Сибирка была подбита мехом, и Воронин в ней казался ещё толще и важнее.
– С чем пожаловали, Терентий Степаныч? – спросил он, поглаживая окладистую бороду и сразу узнав вошедшего.
– С большой просьбой к вашей милости, Иван Ефимович, – поклонился управляющий. – Мой господин, князь Лев Константинович Барятинский, о помощи просит.
– Князь? Меня? – удивился купец. – И чего же ему надобно?
Управляющий мял шапку в руках, не зная, как бы так сказать, чтоб не выгнали взашей.
– Денег, что ли? – догадался купец, и усмешка его была масленой, как у человека, который знает, что он нужен и может диктовать свои условия.
– Истинно так, Иван Ефимович. Под залог мельницы. Той, что в Сосновке.
Купец покачал головой, потом почесал затылок.
– Мельница – дело хорошее. Но как же будет, если не сможет твой барин долг вернуть? Ведь такой хороший источник дохода потеряет. Помню я мельницу вашу – добротно построена, и человек при ней грамотный, работник хороший… Пахом, кажется?
– Истинно так.
– Хм… ну, не знаю даже. Твой барин, Терентий Степаныч, конечно, человек благородный, не мне чета. В самом Петербурге многих знает. Только вот ходят слухи, что дела у него не слишком хороши. Многим должен Лев Константинович. Может должок-то и не вернуть.
– Вы правы, Иван Ефимович, – сказал управляющий. – Но уж простите великодушно, в одном только: князь Барятинский – человек надёжный. Никто не может сказать, что он не возвращает занятое. Вот и теперь обязательно отдаст, Иван Ефимович, вы не сомневайтесь. Как только дела поправятся – сразу и отдаст.
– Надёжный? – купец усмехнулся. – Князь ваш скоро по миру с сумой пойдёт, если так дела вести, как он это делает. Ну, что ж, спорить не стану. Сколько хочет он получить?
– Десять тысяч рублей.
– Могу дать только пять. Больше мельница не стоит. По чести сказать, она ещё дешевле, но ладно уж, из уважения к древнему роду князей Барятинских. Процент положу три в месяц. Сроку – год, не больше.
– Три не многовато ли, Иван Ефимович? – спросил Терентий Степаныч, хотя уже знал, что торговаться бесполезно.
– В самый раз будет, – твёрдо сказал Воронин. – Или разойдёмся.
Терентий Степаныч подумал, вздохнул и согласился.
Так, день за днём, ездил он по соседям, по купцам да по ростовщикам, кланялся, унижался, выслушивал насмешки да прибавлял к прежним долгам князя новые. Всякий, кому не лень, норовил обидеть, словно чувствуя, что Терентий Степаныч не посмеет перечить. А он и вправду не смел: барину деньги нужны, а откажут – что тогда прикажете барину сказать? «Не дали, ваше сиятельство, не захотели, потому что вам не верят»? Так он же в гневе со свету сживет.
Деньги приходили, но таяли быстро. Уходили на подкупы, на взятки, на содержание «лихих людей», на обещания, которые нужно было выполнять, на покрытие старых долгов, чтобы поддерживать остатки уважения к роду Барятинских, и поменьше людей в Нижегородской губернии могло сказать, будто Лев Константинович долги не возвращает.
Терентий Степаныч вёл записи, считал, прикидывал и с каждым днём всё яснее понимал, что Покровское катится в пропасть. Проценты росли, как снежный ком, ещё немного и нечем будет расплачиваться, а там и имение с молотка пойдёт. Но сказать об этом барину не смел: князь и слушать не станет, а если и станет – всё равно не отступится. Такая уж у него порода: упрямая, гордая, не терпящая возражений.
Возвращаясь в усадьбу, Терентий Степаныч думал о своей судьбе. Что будет с ним, когда Покровское разорится? Кому он нужен, старый управляющий, без места, без денег, с семьёй на руках? Жена, дети, старуха-мать – все они смотрят на него с надеждой и верой. А он сам не знает, будет ли у него завтра кусок хлеба. Управляющий перекрестился, подхлестнул лошадёнку и погнал её быстрее, стараясь не думать о том, что ждёт впереди.
***
Вечер выдался тихим, морозным. Лев Константинович уехал на охоту ещё засветло – захотел развеяться, отвлечься от мыслей об Анне, о Ветлугине, о предстоящем суде. Варвара Алексеевна осталась одна. Она сидела в своей комнате у окна, читала книгу – старый французский роман, который когда-то привезла из Петербурга. За окнами мела позёмка, ветер изредка подвывал в печной трубе, но в комнате было тепло и тихо.
Терентий Степаныч долго не решался войти. Он стоял в коридоре, смотрел на дверь, за которой горел свет, и думал. Уже не первый день управляющий носил в себе эту тяжесть – знание о том, что Покровское тает, что князь закладывает последнее, что долги растут, и надо спасать положение. Сегодня, когда он вернулся от очередного ростовщика, выслушав новую неприятную. насмешку и подписав очередную кабальную бумагу, что-то в нём надломилось. Нельзя больше молчать. Кто-то должен знать правду.
Он перекрестился и постучал.
– Войдите, – сказала Варвара Алексеевна, откладывая книгу.