«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 53
– Твоё, говоришь? – переспросил Лев Константинович через плечо, не оборачиваясь.
Голос его теперь звучал удивительно глухо, тихо, почти безразлично, и эта внезапная апатия пугала еще сильнее недавнего крика.
– Нет, Варя. Ты ошибаешься. Это имение – только моё. Исключительно. Оно досталось мне от покойного отца, а ему – от деда и так далее. Мы, князья Барятинские, владеем этими землями уже почти 250 лет. А ты приехала сюда из своего чинного Санкт-Петербурга, где у твоих батюшки с матушкой всего-то один дом и горстка прислуги. Сколько там душ? Полсотни-то наберётся? Не забывай, Варвара. Ты, конечно, не бесприданница, и род твой древний и уважаемый. Но, прости за прямоту – обедневший. А посему не вам, сударыня, указывать мне, как распоряжаться наследством своего рода.
– Да я и не думаю указывать тебе, Лев! – ответила Варвара Алексеевна со слезами в голосе, тоже вставая со стула и делая несколько робких шагов к его застывшей у окна фигуре. – Я не обвиняю тебя, а прошу, умоляю как жена, как близкий человек! Объясни мне толком, ради всего святого, зачем тебе вдруг понадобились такие огромные, неслыханные деньги? Что ты задумал? Какая беда стряслась? Откройся мне, Лев, ведь мы же не чужие люди, мы пред Богом одна плоть!
Супруг медленно повернулся к ней всем телом. В свете ярко горящих свечей лицо его казалось мертвенно-бледным, почти прозрачным, глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным, страшным блеском.
– Зачем? – переспросил он со зловещим торжеством. – Зачем тебе знать о моих делах? Хотя что ж, изволь. Некий титулярный советник Ветлугин из министерства двора Его императорского Величества подал на меня жалобу в суд в Нижнем Новгороде. Обвиняет в том, что я ужасно обращаюсь со своими крепостными. Вот, например, девка Анна сбежала, а я не хочу ей вольную давать, подписанную моим батюшкой. Они же там все нынче такие либералы, и законы им не писаны. Всё грезят европейской моралью. Как это там у них? Свобода, равенство и братство? Мало им было восстания 1825 года. Вот для того Варвара Алексеевна, и нужны мне деньги, чтобы доказать всем этим выскочкам и, в частности, этому Ветлугину, что я на своей земле хозяин и имею право делать со своими крепостными всё, что мне вздумается. А ещё могу и должен, чтоб другим не повадно было, отыскать эту Анну, вернуть её и публично наказать. Чтобы все эти уездные сплетники, все эти господа заседатели раз и навсегда поняли, что князь Барятинский своего никогда и никому не отдает, чего бы это ему ни стоило!
– Анну?.. – Варвара Алексеевна бессильно покачала головой, и горькая, презрительная улыбка коснулась ее губ. – Так это всё из-за нее... Ты из-за дворовой девки окончательно разоряешь древнее родовое гнездо? Ты готов пустить по миру себя, меня, оставить нас без куска хлеба, пойти с сумой, только ради того, чтобы удержать около себя крепостную девчонку, которая тебя всей душой ненавидит и презирает?
– Она не ненавидит меня! – яростно крикнул Лев Константинович, и в его голосе, сорвавшемся на фальцет, вдруг послышалась детская, глупая обида. – Она просто глупа, ничего еще не понимает в этой жизни… – Барятинский ещё хотел сказать, что Анна не сознаёт, какую счастливую долю он готов был ей предложить, что желал бы осыпать её золотом и сделать настоящей владычицей Покровского и всех своих земельных угодий. Но вовремя сдержался, поняв, что перед ним всё-таки законная жена.
– Она всё прекрасно понимает, Лев! – печально произнесла Варвара Алексеевна, шагнув вперед и глядя мужу прямо в глаза. – Мы, женщины, понимаем всё гораздо лучше вас, мужчин. Особенно тех, кто ослеплён постыдной страстью. Да-да, не отрицай, я же вижу, как ты на неё смотришь. Но поверь, эта девушка, она никогда твоей не станет, как бы ты ни старался. Потому что глубоко ненавидит за всё то зло, что ты ей причинил. Запомни мои слова: она никогда, слышишь, никогда не будет твоей по доброй воле! Ты для нее – чужой человек, барин-самодур, жестокий враг и мучитель, и больше никто!
Лев Константинович в один стремительный шаг преодолел разделявшее их расстояние и приблизился к жене, тяжело и прерывисто дыша. Варвара Алексеевна в то же мгновение почувствовала густой, тошнотворный запах табака и винного перегара – тот самый тяжелый, застоявшийся, который неизменно преследовал её все последние, несчастливые месяцы брака, от которого у нее каждый раз сжималось горло и кружилась голова.
– Молчать! – выдохнул он ей прямо в лицо, и в этом тихом, шипящем шёпоте было столько настоящей, дикой животной угрозы, что Варвара Алексеевна невольно зажмурилась. – Молчать, слышишь, ты!..
Женщина постаралась выдержать этот напор страстей.
– Молчать меня ты не заставишь, Лев Константинович, – ответила она, широко раскрыв глаза и не отступая от него ни на вершок, хотя колени под платьем дрожали от страха. – Всё, довольно, кончилось мое терпение! Я уезжаю. Причём сегодня же немедленно, в Петербург к родителям.
Князь рассмеялся.
– Да зачем ты им нужна? Знаешь, как говорят крестьяне? Замужняя баба для родителей – отрезанный ломоть, обратно не прилепишь.
– А я еду вовсе не затем, чтобы жаловаться на жизнь с тобой. Я лишь хочу им рассказать: им и всему высшему обществу Петербурга, до чего ты довёл своё имение. Князь Барятинский – безумец, закладывающий последнее имущество и продаёт фамильную честь ради того, чтобы уложить крепостную в свою постель!
– И уезжай! – бешено усмехнулся Лев Константинович, хватаясь за край стола. – Скатертью дорога! Никто вас здесь, сударыня, насильно не держит и удерживать не станет! Ступайте на все четыре стороны! Живите у своих святош-родителей, болтайте что угодно, мне теперь решительно всё равно!
Он резко отвернулся от нее, едва не задев плечом, подошел к столу, дрожащей рукой налил себе полный бокал вина до самого края и выпил его залпом, крупными глотками, даже не поморщившись. После поставил обратно на деревянную столешницу с такой силой, что хрусталь жалобно звякнул и лишь чудом не разлетелся на мелкие осколки.
Варвара Алексеевна еще несколько мгновений постояла неподвижно, молча глядя на его сутулую спину мужа, на нервно подергивающиеся плечи и низко опущенную, взлохмаченную голову. В душе ее в этот миг умерло последнее, что еще связывало с этим человеком. Она медленно повернулась и беззвучно вышла из кабинета, притворив за собой дверь. Оказавшись в сумеречном, холодном коридоре, обессиленно прислонилась спиной к стене и крепко прижала обе руки к груди, тщетно пытаясь унять крупную, постыдную дрожь во всем теле. Ее глаза оставались совершенно сухими – слез не было, все они были выплаканы за прошлые недели. Внутри царили лишь звенящая пустота, глубокая обида и ледяная, трезвая решимость.
На следующий день, едва пропели петухи, Варвара Алексеевна проснулась и велела служанкам собирать её вещи. Горничная Марфа, узнав о решении барыни покинуть Покровское и вернуться в Санкт-Петербург, всплеснула руками и прошептала: «Господи, помилуй нас! Барин ведь теперь всех со свету сживёт!» Потом, повинуясь, принялась вместе с ещё двумя девушками складывать одеяния Варвары Алексеевны в чемоданы. Пока готовились, не покидало ощущение, что вот-вот Лев Константинович ворвётся в покои своей жены и прикажет прекратить. Но барин всё утро не выходил из своего кабинета.
Спустя полтора часа суматошных сборов всё было готово. Чемоданы прикручены толстыми ремнями к карете. Варвара Алексеевна спустилась на первый этаж с небольшим ридикюлем в руках, подошла к двери, остановилась перед ней, обернулась, постояла, оглядывая пространство вокруг. Потом тяжело вздохнула и вышла из особняка.
У неё была мысль проведать супруга, чтобы попрощаться. Но княгиня не стала входить к нему, поскольку понимала: скорее всего, это приведёт к очередной неприятной сцене. Да и зачем? Наговорились вчера вволю, и теперь молодая женщина испытывала одно лишь горькое чувство, что столько лет совместной жизни обратились в руины.
К её отъезду всё уже было готово. Ещё вчера вечером Варвара Алексеевна велела лакею передать на конюшню, чтоб к утру была готова карета. Когда слуга поинтересовался, куда барыня собирается поехать, коротко бросила: «В Санкт-Петербург». Теперь она твердым шагом вышла на высокое крыльцо усадьбы.
Карету запрягли еще затемно, в глухих предрассветных сумерках. Четверка лошадей, недовольная ранним выездом, шумно фыркала на жестоком утреннем морозе, и густой белый пар валил из их ноздрей широкими клубами, тут же оседая инеем на упряжи. Старый кучер Митрич, давно служивший в доме, сидел на высоком облучке, наглухо закутавшись в огромный овчинный тулуп. Он тревожно поглядывал на крыльцо, ожидая последних приказаний барыни.
Варвара Алексеевна на секунду остановилась на последней ступени крыльца и в последний раз оглянулась назад. Она посмотрела на этот старый, занесенный снегом дом, на темные, безжизненные окна верхнего этажа, на это самое крыльцо, где еще несколько лет назад она, молодая и счастливая невеста, впервые встречала именитых гостей и с гордостью подавала руку своему молодому мужу, легко выходя из кареты. Всё это теперь казалось далеким, чужим, нереальным сном. Княгиня глубоко вздохнула, шагнула в темное нутро экипажа и сама захлопнула за собой тяжелую дверцу, отрезая прошлое.
– Трогай, Митрич! – крикнула она в маленькое смотровое окошко.
Кучер взмахнул вожжами, карета с тяжелым скрипом стронулась с места, полозья глубоко врезались в свежий снег. И когда первые бледные, холодные лучи зимнего солнца робко осветили бескрайние заснеженные поля, Варвара Алексеевна была уже далеко от Покровского, уезжая навстречу своей новой, одинокой, но свободной жизни.
Карета мерно покачивалась на ухабах, полозья скрипели по снегу, и где-то вдалеке, за лесом, уже поднялось холодное зимнее солнце. Княгиня сидела одна в просторном салоне, глядя на убегающие назад заснеженные поля, на деревья, на ярко-голубое небо. Погода сегодня выдалась на редкость красивой. Снежинки сверкали, медленно опадая, словно крошечные бриллианты. Но мысли молодой женщины были тяжелы, как те самые сундуки, что погрузили на запятки перед самым отъездом.
Она ехала в Петербург. К родителям. Но что она скажет им? Как объяснит своё возвращение? Ведь все – и отец, и мать, и родственники – все знают, что жена должна быть при муже. «Неразумная, – скажут они. – Непочтительная. Сама виновата, коли не сумела удержать супруга». Единственный человек, который всегда её поддерживал, был брат Пётр Алексеевич. «Может быть, мне следовало поехать к нему или хотя бы сообщить о своём решении?» – подумала княгиня. Но тут же отрицательно покачала головой. Ей бы не хотелось становиться обузой для брата. Да и огорчать его неприятным известием раньше времени не хотелось. Она решила, что сначала следует добраться до Санкт-Петербурга, а потом уже, когда душа успокоится, сообщить обо всём Пете.
Варвара Алексеевна горько усмехнулась. Она вспомнила, как читала в детстве «Домострой» – ту самую книгу, что веками определяла жизнь русской женщины. «Жена да прилепится к мужу своему, – говорилось там. – И да живут они в совете и любви, и да не разлучатся никогда». Хорошо тем, кто писал это, думать, что любовь и совет можно приказать. А что делать, когда муж смотрит сквозь тебя, когда одержим другой и готов разорить имение, лишь бы удержать девушку, которая его ненавидит?
Княгиня знала, что развод в России – дело почти невозможное. Расторгнуть церковный брак может только сам государь–император, но такие просьбы рассматриваются месяцами, а то и годами. Чаще всего в прошениях отказывают, ибо Священный синод, как и весь высший свет, придерживается одного мнения: брак нерушим. А что, если муж тиран? А что, если он избивает жену? А что, если собирается спустить всё своё состояние? «Терпи, жена, твой крест. Бог дал – Бог взял». Так, что ли?
Варвара Алексеевна понимала, что её родители, люди старого закала, воспитанные на тех же правилах, едва ли обрадуются её возвращению. Мать, конечно, всплеснёт руками, заплачет, пожалеет. Но отец... старый генерал Васнецов, привыкший к порядку и дисциплине, скорее всего, нахмурит густые седые брови и скажет: «Глупости, Варвара. Возвращайся к мужу. Не позорь фамилию».
И всё же она надеялась, что, когда расскажет им всё – про долги, про Анну, про Ветлугина, про то, как Лев закладывает последнее, – они поймут. Увидят, что она не капризная барынька, бросившая мужа из-за пустой ссоры, а женщина, которую довели до отчаяния.
– Матушка... – прошептала она, глядя на убегающий назад лес. – Батюшка... Простите, что всё так получается в моей жизни. Но нет больше сил терпеть, – княгиня закрыла глаза и откинулась на подушки. Карета всё так же покачивалась на ухабах, полозья скрипели по снегу, и ехать ещё было очень-очень далеко.