Первые три дня в гареме Аня почти не выходила из своей комнаты. Она лежала на кровати-лодке, смотрела в потолок с золотыми птицами и думала. Думала о том, как всё это могло случиться. О том, как она, умница, отличница, выпускница истфака, позволила себе отойти от группы. О том, как она, знавшая все правила выживания в пустыне, нарушила главное — не сворачивать с маршрута.
— Дура, — шептала она в подушку. — Какая же я дура.
На четвёртый день служанки принесли одежду. Не просто одежду — целый гардероб. Пять огромных чемоданов из матовой чёрной кожи с золотыми застёжками внесли в комнату молчаливые мужчины в белых кандурах, и Аня смотрела на них с таким чувством, будто ей принесли приговор. Фатима хлопотала рядом, открывая чемоданы и раскладывая вещи на кровати.
— Это тебе, — сказала она с лёгкой улыбкой, которая должна была выглядеть дружелюбной, но выглядела снисходительной. — Господин распорядился. Всё лучшее.
Аня подошла и заглянула в первый чемодан. Там лежала косметика. Дорогая. Очень дорогая. Кремы в баночках из тяжёлого стекла с золотыми крышками. Сыворотки в пузырьках с пипетками. Тушь, тени, помады — десятки оттенков. Всё это было упаковано в белую коробку с надписью «La Mer». Аня знала этот бренд. Один крем стоил столько, сколько она платила за аренду своей московской студии за три месяца.
— Выбросите, — сказала она, отворачиваясь.
— Что? — Фатима не поняла.
— Я сказала — выбросите. Мне это не нужно.
— Но, госпожа, это подарок от шейха…
— Мне плевать, от кого это, — Аня скрестила руки на груди. — Я не буду пользоваться его подачками. Выбросите.
Фатима вздохнула и покачала головой, но ничего не сказала. Убрала косметику обратно в чемодан и открыла второй.
Там были платья. Шесть платьев от Zuhair Murad — того самого ливанского дизайнера, чьи наряды носят голливудские звёзды и королевские особы. Шёлк, кружево, вышивка вручную, кристаллы Сваровски, жемчуг. Платья были разных цветов — изумрудное, рубиновое, сапфировое, белое, чёрное, золотое. Каждое — длинное, до пола, с открытыми плечами или глубоким декольте.
— Красивые, правда? — спросила Фатима с надеждой в голосе.
— Выбросите, — повторила Аня.
— Госпожа, это же шедевры…
— Я сказала — выбросите! — Аня шагнула к чемодану, схватила первое попавшееся платье — изумрудное, с расшитым лифом — и с силой рванула. Шёлк затрещал, кружево порвалось, кристаллы посыпались на пол, звеня, как маленькие колокольчики.
— Госпожа! — Фатима в ужасе прижала руки к груди. — Зачем вы это делаете?
— Потому что я не вещь! — закричала Аня, разрывая платье снова и снова, пока оно не превратилось в лоскуты. — Потому что меня нельзя купить! Потому что я не продаюсь!
Она разорвала и второе платье — рубиновое — и швырнула обрывки на пол. Третье — сапфировое — тоже полетело вслед за первыми. Аня била по платьям так, будто они были самим шейхом, будто она могла разорвать в клочья его власть, его деньги, его ненавистную заботу.
Служанка, которая стояла в углу, смотрела на это с ужасом. Её звали Амина — тихая филиппинка лет двадцати с большими испуганными глазами. Она никогда не видела, чтобы кто-то уничтожал такие богатства. Для неё одно такое платье было зарплатой за десять лет.
— Госпожа, пожалуйста, — прошептала Амина. — Нас накажут.
— Пусть наказывают! — Аня выпрямилась, тяжело дыша. — Мне плевать!
Она выбежала из комнаты в коридор и столкнулась лицом к лицу с Лейлой.
Лейла была турчанкой, двадцати трёх лет, с кожей цвета топлёного молока и чёрными, как уголь, волосами, которые спадали на спину тяжёлой волной. Глаза у неё были миндалевидные, тёмно-карие, почти чёрные, с вечной хитринкой. Нос — точеный, с небольшой горбинкой — придавал её лицу гордое, даже надменное выражение. Она была одета в золотистое кафтановое платье с вышивкой, расшитое по всему подолу, и на шее у неё сверкало рубиновое колье — настоящее, не бижутерия.
— О, — протянула Лейла, рассматривая Аню с ног до головы. — Новая пташка уже проснулась. И судя по шуму — ещё и поёт громко.
— Отойди, — бросила Аня, пытаясь пройти мимо.
— Какая агрессивная, — Лейла не отодвинулась, наоборот, сделала шаг вперёд, перегораживая проход. — Ты знаешь, кто я?
— Мне всё равно.
— Я Лейла, любимая жена шейха. Третья по счёту, но самая любимая, — она тряхнула волосами, и от них пахнуло дорогим парфюмом — розой и мускусом. — А ты, судя по всему, очередная блондинка на две недели. Привозят таких каждое лето. Красивые, гордые, с претензиями. А через месяц — смирные, как овечки.
— Я не овечка, — Аня посмотрела ей прямо в глаза. — И я не собираюсь здесь оставаться.
— Все так говорят, — Лейла усмехнулась, и в усмешке этой было что-то усталое, почти жалостливое. — А потом привыкают к шёлку, к бриллиантам, к тому, что за тебя всё делают. И не хотят уходить. Даже когда могут.
— Мне от вас ничего не нужно, — Аня обошла Лейлу по широкой дуге и быстро зашагала по коридору, выложенному мраморной плиткой с золотыми прожилками.
— Увидим! — крикнула Лейла вслед. — Увидим, как ты запоешь через месяц!
Аня свернула за угол и оказалась в саду.
Это было первое утро, когда она вышла на улицу, и сад поразил её ещё больше, чем в прошлый раз. Солнце только поднималось, и первые лучи золотили пальмовые кроны, превращая обычные листья в огненные веера. Розы, которых здесь были тысячи, цвели так буйно, что воздух казался густым, почти осязаемым от их аромата. Белые, красные, розовые, жёлтые — они росли не клумбами, а целыми аллеями, образовывая живые тоннели, под которыми можно было гулять, как под арками собора.
Главный фонтан — тот самый, в форме лотоса — уже работал. Вода в нём была такой чистой, что казалось, будто её нет вовсе, и камни на дне парят в воздухе. Струи взлетали вверх, рассыпаясь на миллионы капель, которые сверкали в лучах солнца, как россыпи бриллиантов. Вокруг фонтана росли жасминовые кусты в полный рост — выше человеческого роста — и их белые цветы источали такой сладкий, пьянящий аромат, что у Ани закружилась голова.
Пальмы — стройные, высокие, с гладкими стволами цвета слоновой кости — стояли ровными рядами вдоль мраморных дорожек, отбрасывая ажурные тени на белый песок, которым была посыпана каждая аллея. Песок был не грубым, пустынным — а мелким, как мука, приятным на ощупь, и по нему было приятно ходить босиком.
Между пальмами были разбросаны беседки — лёгкие, ажурные, увитые лианами с мелкими лиловыми цветами. Внутри каждой беседки стояли диваны с подушками — низкие, широкие, на которых можно было лежать хоть целый день, читая книгу или просто глядя на небо. Рядом с диванами — столики из резного дерева, на которых всегда стояли кувшины с прохладной водой и блюда со свежими фруктами.
В конце сада, за бассейном, который блестел бирюзой, как драгоценный камень в оправе из зелени, начинался лабиринт из бугенвиллии — ярко-розовых кустов, которые росли так густо, что образовывали настоящие стены. Внутри лабиринта прятался маленький пруд с золотыми рыбками и статуей дельфина из белого мрамора, изо рта которого била тонкая струйка воды.
— Красиво, правда? — раздался голос сбоку.
Аня обернулась. На скамейке, в тени пальмы, сидела девушка. Молодая, очень молодая — лет двадцать, не больше. Тёмные, почти чёрные волосы были заплетены в толстую косу, переброшенную через плечо. Лицо — округлое, с мягкими чертами, большими карими глазами и тёплой, немного печальной улыбкой. На ней было простое белое платье без украшений — никаких бриллиантов, никакой вышивки, только скромная вышивка в виде маленьких цветочков по подолу.
— Ты кто? — спросила Аня, садясь рядом без разрешения.
— Зарина, — девушка протянула руку, и Аня пожала её. Ладонь у Зарины была мягкой и тёплой. — Я из Узбекистана. Меня привезли сюда год назад.
— Привезли? — Аня насторожилась. — Как? Тебя тоже… нашли в пустыне?
Зарина грустно улыбнулась.
— Нет. Меня продали родители. У нас было много детей и мало денег. А шейх заплатил хорошую цену.
— Твои родители тебя продали? — Аня почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Как можно продать собственного ребёнка?
— В Узбекистане это бывает, — Зарина пожала плечами, и в этом жесте было столько принятой, выстраданной боли, что Ане захотелось её обнять. — Шейх дал им столько, что они смогли купить дом и выдать замуж моих старших сестер. Они думали, что я здесь буду жить как принцесса. И они не ошиблись — я действительно живу как принцесса. Но…
— Но ты не свободна, — закончила Аня.
— Да, — Зарина опустила глаза. — Я не свободна. Если шейх позовёт — я должна прийти. Если шейх прикажет — я должна улыбаться. Даже если мне грустно. Даже если я больна. Даже если я хочу плакать.
— И как ты с этим живёшь?
— Привыкла, — Зарина подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы. — По-другому никак. Если ослушаться — шейх жесток. Я видела, как он наказывал одну девушку, которая пыталась сбежать. Её заперли в подвале на неделю. Когда она вышла, у неё были седые волосы. Ей было двадцать три.
Аня замолчала. В голове пульсировала одна мысль: «Надо бежать. Надо бежать отсюда как можно скорее». Но разум подсказывал другое: «Сначала изучи местность. Найди слабые места. Узнай, где выходы».
— Зарина, — спросила она тихо, оглядываясь по сторонам. — А здесь есть способ связаться с внешним миром? Телефон? Интернет?
— Есть, — Зарина тоже понизила голос почти до шёпота. — В гостиной на втором этаже стоит компьютер. Но он под паролем. И за ним следит охрана. Если попробуешь взломать — накажут.
— А телефоны?
— Телефоны выдают только по разрешению шейха. И звонят только под наблюдением. Моя мама… — Зарина запнулась. — Моя мама дважды звонила мне. Но оба раза рядом стоял охранник и слушал. Я не могла сказать ей правду. Только то, что всё хорошо.
Аня сжала кулаки. Ногти впились в ладони до боли.
— Спасибо, Зарина, — сказала она, вставая. — Ты мне очень помогла.
— Будь осторожна, — Зарина поймала её за руку. — Лейла — злая. Она тебя ненавидит с первого взгляда. Она умеет подставлять. У неё были уже две девушки, которых шейх выгнал из гарема из-за её интриг. Выгнал — это мягко сказано. На самом деле он отдал их своим охранникам. Никто не знает, что с ними стало.
— Спасибо, я запомню.
Аня пошла обратно в дом, но по пути увидела третью женщину.
Та сидела у самого большого бассейна, вытянув длинные ноги на шезлонг. Одета она была в бирюзовое бикини — смелое для гарема, но на ней это смотрелось не вульгарно, а скорее естественно, как на модели с обложки журнала. Женщине было около тридцати пяти, но выглядела она на двадцать пять — идеальная кожа без единой морщинки, подтянутая фигура, густые тёмно-русые волосы, стриженные в каре. Лицо — красивое, с правильными чертами, но какое-то… пустое. Как у куклы, у которой внутри нет ничего, кроме ваты.
— Привет, — сказала женщина, не открывая глаз. — Ты, наверное, та самая новая. Рыжая.
— Русая, — поправила Аня. — Не рыжая.
— Какая разница, — женщина приоткрыла один глаз, и Аня увидела, что он голубой — холодный, как лёд. — Меня зовут Фатима. Нет, не та Фатима, которая служанка. Я — старшая жена. Бывшая итальянская модель.
— Я Аня.
— Знаю, — Фатима села, поправила бикини и взяла с соседнего столика бокал с соком. — Здесь все всё знают о всех через час после появления. Амир не умеет хранить секреты, когда дело касается красивых девушек.
— Он меня похитил, — сказала Аня прямо, глядя ей в глаза. — Я не хочу здесь быть. Я хочу домой.
Фатима допила сок, поставила бокал на столик и долго смотрела на Аню. Потом вздохнула и покачала головой.
— Сядь, — сказала она, указав на соседний шезлонг.
Аня села.
— Послушай меня, — Фатима заговорила тихо, но весомо. — Я здесь восемь лет. Восемь лет, Аня. Я была на месте многих девушек, которые приходили после меня. Я видела и слёзы, и истерики, и попытки побега, и суициды. Всё это бесполезно.
— Суициды? — Аня побледнела.
— Да, — Фатима кивнула, и лицо её стало жёстким. — Одна девушка из Чечни повесилась на своей вуали. Другая — из Индии — перерезала вены осколком стекла. Их спасли, но после этого шейх стал ещё более жестоким. Он запер их в подвал на месяц. Без света. Без еды. Только вода.
— Это же пытки.
— Это его способ убедиться, что мы его ценим, — Фатима горько усмехнулась. — Слушай, что я тебе скажу. Я старшая жена. У меня есть власть здесь, хоть и не такая, как у него. И я советую тебе: смирись. Не сейчас — это невозможно, ты ещё слишком злая и слишком свежая. Но через месяц ты поймёшь, что бороться бесполезно. А через два — начнёшь находить плюсы.
— Плюсы? — Аня не поверила своим ушам. — Какие плюсы могут быть в тюрьме?
— А ты посмотри вокруг, — Фатима обвела рукой сад, дворец, бассейн. — У тебя есть всё. Любой каприз за деньги. Любая еда, любая одежда, любой косметолог. Ты никогда больше не будешь работать. Не будешь платить за квартиру. Не будешь стоять в пробках. Шейх обеспечит тебя до конца дней. Тебе не о чем будет заботиться, кроме как о своей красоте и удовольствиях.
— А как же свобода? — прошептала Аня.
— Свобода — это иллюзия, — Фатима пожала плечами. — Скажи мне, была ты свободна в Москве? Ты работала с утра до ночи, снимала крошечную квартиру, копила на ипотеку — это свобода? Ты была рабыней своей мечты о собственном углу. А здесь у тебя есть всё, о чём ты мечтала. И даже больше.
— Это не одно и то же.
— Конечно, не одно, — Фатима встала и потянулась, как кошка. — Но ты привыкнешь. Привыкают все. Даже самые гордые.
Она ушла, оставив Аню сидеть в шезлонге и смотреть на бирюзовую воду бассейна.
***
На пятый день Амир пришёл к ней сам.
Аня сидела в беседке, обвитой жасмином, и читала книгу — одну из тех, которые Фатима (старшая жена, не служанка) принесла ей из библиотеки. Книга была на русском, сборник стихов Анны Ахматовой — кем-то забытая, затертая, с пометками на полях. Аня водила пальцем по строчкам, но не видела их — мысли были далеко, в Москве, на двадцать пятом этаже панельной многоэтажки, где мама сейчас, наверное, уже который день не находила себе места.
— Зачем ты читаешь эту грусть? — раздался голос за спиной.
Аня вздрогнула и обернулась. Амир стоял в двух шагах, и она не слышала его приближения — он умел двигаться бесшумно, как змея. На нём была не кандура, а лёгкая белая льняная рубашка с коротким рукавом, открывающая загорелые предплечья, и белые брюки. Ноги босые. Волосы — влажные, как будто он только что из душа — падали на плечи, и одна прядь упала на лоб, придавая ему почти мальчишеский вид.
— Ахматова — это не грусть, — ответила Аня, закрывая книгу. — Это правда. Вы её всё равно не поймёте.
— Почему?
— Потому что вы никогда не страдали. У вас есть всё.
— У меня нет тебя, — он сел напротив, и в его глазах — виски с мёдом — заплясали золотые искры. — Пока нет.
— И не будет, — Аня отодвинулась подальше. — Что вам нужно?
— Причесать тебя, — он достал откуда-то из складок рубашки гребень — чёрный, слоновой кости, с искусной резьбой. — Твои волосы спутаны. Ты за ними не ухаживаешь.
— А с чего бы мне за ними ухаживать? — она усмехнулась. — Я же не на конкурс красоты собираюсь.
— Ты самая красивая женщина в моём доме, — спокойно сказал Амир. — Твои волосы — как золото в лучах заката. Ты обязана их беречь.
— Я не обязана вам ничего.
— Повернись, — он не слушал её, его голос стал чуть жёстче. — Я сказал — повернись.
Аня хотела возразить, но что-то в его тоне — опасное, обещающее — заставило её замереть. Она медленно повернулась спиной, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Амир сел за её спиной — слишком близко, она чувствовала жар его тела, запах уда и дыма — и взял прядь её волос.
Гребень скользнул по волосам — мягко, почти нежно. Он распутывал узлы медленно, терпеливо, без единого рывка, как будто у него была целая вечность. Аня сидела каменная, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кипело — отвращение, страх, злость, и ещё что-то, чему она боялась дать имя.
— У тебя красивые волосы, — сказал он, работая гребнем. — Такие волосы бывают только у русских девушек. И у скандинавок. Но у скандинавок они жёстче. А твои — как шёлк.
— Откуда вы знаете про скандинавок? — спросила Аня сквозь зубы.
— У меня была шведка в гареме год назад. Сильная, гордая. Она тоже сначала не хотела принимать подарки. А потом сломалась.
— И что с ней стало?
— Она вышла замуж за моего брата. Теперь живёт в Абу-Даби, растит двоих детей и счастлива, — в голосе Амира прозвучала нотка гордости. — Видишь? Я не ломаю людей. Я даю им возможность стать счастливыми.
— Вы их запираете.
— Я их защищаю, — он закончил расчёсывать и убрал гребень. — Поворачивайся.
Аня повернулась. Волосы теперь лежали ровно, блестя и переливаясь на солнце. Она ненавидела себя за то, что чувствовала — было приятно. Приятно, когда кто-то заботится о тебе так нежно, так внимательно. Приятно, когда тебя называют красивой. Приятно, когда тебя хотят.
— Можешь идти, — сказал Амир, вставая. — Я приду завтра. В это же время.
Он ушёл, и Аня осталась сидеть в беседке, сжимая в руках книгу Ахматовой. Внутри неё боролись два голоса. Один шептал: «Он жестокий тиран. Он держит тебя в плену. Беги». Другой отвечал: «Но он не ударил тебя. Не изнасиловал. Он дарит тебе подарки и расчёсывает волосы. Может, он не так плох?»
— Замолчи, — прошептала Аня самой себе. — Замолчи, слышишь?
**
На шестой день произошло то, чего Аня не ожидала.
Она сидела в гостиной — огромном зале с мраморными колоннами, золотыми люстрами и фресками на стенах — и пила сок. Лейла подошла к ней с подносом, на котором стояли два стакана с апельсиновым соком — свежевыжатым, с мякотью.
— Держи, — Лейла протянула один стакан, а второй поставила на столик рядом. — У нас сегодня ужин с шейхом. Тебя пригласили. Стоит быть в форме.
— Я не пойду на ужин, — Аня отодвинула стакан.
— Пойдёшь, — Лейла усмехнулась. — Приказы шейха не обсуждаются. Но выпить сок всё равно стоит. Он помогает сохранять свежесть лица.
Аня взяла стакан, понюхала. Сок пах апельсинами, ничего подозрительного. Она сделала глоток — вкус был нормальным, даже приятным. Выпила половину и продолжила читать книгу.
Через час начались спазмы.
Сначала просто легкая боль в животе — Аня подумала, что переела фруктов. Но через десять минут боль стала такой сильной, что она согнулась пополам, схватившись за живот. Потом началась тошнота, потом понос — такой сильный, что она едва добежала до туалета.
Она просидела в туалете почти два часа, страдая от боли и слабости. Тело выворачивало наизнанку, из глаз текли слёзы — не от боли, а от унижения. Она поняла: её отравили. Кто-то подсыпал в сок слабительное, или что-то похуже.
— Лейла, — прошептала она, лежа на прохладном мраморном полу. — Конечно, Лейла.
К вечеру ей стало немного легче, но слабость осталась — такая, что ноги дрожали, когда она пыталась встать. Тем не менее, Фатима — служанка — пришла и сказала, что шейх ждёт её на ужин.
— Я не могу, — прохрипела Аня. — Мне плохо.
— Он сказал — ты должна быть, — Фатима была непреклонна. — Если не придёшь, он разозлится.
Аня кое-как оделась — в одно из уцелевших платьев, то, что было скромнее всех: чёрное, с длинными рукавами, закрытое. Надела туфли — и чуть не упала, потому что ноги не держали. Фатима поддержала её под локоть.
В столовой было много людей. Длинный стол, накрытый белой скатертью, ломился от яств: баранина с рисом, рыба, овощи, фрукты, десерты. За столом сидели жёны и наложницы — человек двенадцать. Во главе стола — Амир, в белоснежной кандуре и чёрной накидке.
— Аня! — он улыбнулся, когда она вошла. — Садись рядом со мной.
Она села. Руки дрожали. Желудок скручивало от одного запаха еды. Но она сжала зубы и решила терпеть.
— Ты бледная, — заметил Амир, наклоняясь к ней. — Ты себя плохо чувствуешь?
— Всё в порядке, — выдавила она.
— Ты уверена?
— Да.
Он протянул руку и коснулся её лба. Ладонь была прохладной и сухой.
— У тебя жар. Ты больна. Почему ты не сказала?
— Вы же приказали быть.
Он нахмурился, обвёл взглядом стол, остановился на Лейле, которая сидела напротив и улыбалась невинной улыбкой.
— Кто давал ей сок сегодня? — спросил он громко.
Все за столом замерли.
— Я, — Лейла подняла руку. — Я дала. Но он был свежий, я сама его выжала.
— Ты сама? — Амир прищурился. — Аня, что ты пила?
— Апельсиновый сок. Из тех, что принесла Лейла.
Амир встал. Подошёл к Лейле, навис над ней. Та не моргнула — смотрела ему в глаза с вызовом.
— Ты подсыпала что-то в её сок, — сказал он не вопросом, утверждением.
— Нет, господин.
— Лейла, я спрашиваю в последний раз. Ты подсыпала?
— Даже если бы я подсыпала — вы не можете это доказать, — Лейла улыбнулась, и в улыбке её было торжество. — Стакан она вымыла. Остатки сока вылила. Доказательств нет.
Амир смотрел на неё долгую минуту. Потом кивнул охране, которая стояла у дверей.
— Уведите её. В дальнюю комнату. Без окон.
— Что? — Лейла вскочила, и впервые на её лице появился страх. — Нет! Вы не можете! Я ваша любимая жена!
— Вы были любимой, — Амир отвернулся. — Пока не тронули то, что принадлежит мне.
Охрана подхватила Лейлу под руки и потащила к выходу. Она кричала — зло, отчаянно, со слезами:
— Вы пожалеете! Она вас погубит! Она ведьма! Она вас погубит!
Крики затихли в коридоре. В столовой воцарилась тишина. Все женщины смотрели в свои тарелки, боясь поднять глаза. Аня сидела неподвижно, чувствуя, как слабость накатывает с новой силой.
— Ты свободна, — сказал ей Амир. — Иди к себе. Отдохни. Завтра я пришлю врача.
Аня встала, шагнула к выходу — и мир поплыл перед глазами. Пол ушёл из-под ног. Она упала, ударившись головой о мраморный пол, и почувствовала, как что-то тёплое течёт по лицу. Кровь. Она разбила бровь.
Последнее, что она увидела перед тем, как потерять сознание, — лицо Амира, склонившееся над ней. В его глазах не было ни злости, ни жалости. Только странное, пугающее удовлетворение.
***
Она очнулась в своей комнате, с перевязанной бровью и капельницей в руке.
— Лежи, — сказала Фатима-служанка, сидя рядом. — У тебя сотрясение. Врач сказал, неделю нельзя вставать.
— Лейла… — прошептала Аня.
— Лейлу заперли. На месяц. Без окон, без света, только вода и хлеб. Это мягкое наказание, — Фатима покачала головой.— За что? — Аня не понимала. — За то, что она меня отравила?
— За то, что она тронула чужую собственность, — Фатима вздохнула. — Шейх смотрит на тебя как на свою вещь. Самая красивая вещь в коллекции. А к вещам нужно относиться бережно.
Аня закрыла глаза. В голове пульсировала боль, смешанная с горечью и отчаянием.
«Я не вещь, — думала она, проваливаясь в сон. — Я не вещь. Я человек. Я Аня. Я из Москвы. У меня есть мама, папа, мечты. Я не вещь. Не вещь. Не вещь».
Но слова теряли смысл, рассыпались, как песок сквозь пальцы. И оставалась только темнота. Тёплая, бархатная, обещающая забвение.
***
Через три дня, когда Аня смогла встать, она решила бежать.
Это было не спонтанное решение — она вынашивала его все дни, лёжа в постели с перевязанной головой. Она изучила дворец — насколько это было возможно. Выход в сад был через главную дверь, которую всегда охраняли два охранника с дубинками. Сад окружала высокая стена из песчаника — метра четыре, не меньше. Поверх стены — колючая проволока. И камеры. Камеры были везде: на каждом углу, у каждой двери, даже в саду, замаскированные под фонари.
Но Аня заметила слабое место. В восточной части сада, за лабиринтом из бугенвиллии, стена была чуть ниже — там, где она примыкала к старой части дворца. Проволоки там не было — видимо, не успели установить. Если перелезть через стену — то сразу окажешься в пустыне. А оттуда, если идти на юг, через два часа можно дойти до шоссе. По крайней мере, так ей сказала одна из служанок, которую Аня подкупила своим единственным золотым кольцом — единственным, что у неё осталось из прежней жизни.
В три ночи, когда дворец затих и даже охранники, казалось, задремали, Аня выскользнула из комнаты. На ней были чёрные брюки и чёрная футболка — всё, что она смогла найти среди подарков шейха, не привлекая внимания. Босиком, чтобы не шуметь, она прокралась по коридору, мимо спален других женщин, мимо гостиной, мимо столовой.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём дворце. Она задерживала дыхание на каждом шагу, прислушиваясь к звукам. Тишина. Только где-то далеко журчал фонтан и ухал филин.
Она вышла в сад. Луна была почти полной и заливала всё серебряным светом. Розы казались чёрными и белыми одновременно. Фонтаны блестели, как расплавленное стекло. Пальмы отбрасывали длинные, причудливые тени.
Аня бежала. Не быстро — на ватных ногах, после болезни — но бежала. К лабиринту. К стене. К свободе.
— Стоять!
Голос ударил в спину, как выстрел. Аня обернулась. Из-за поворота аллеи выбегали трое охранников — в белых кандурах, с дубинками в руках, с рациями на поясах.
Она побежала быстрее. Лабиринт был уже в десяти метрах. Ещё немного — и она скроется в розовых кустах, где её будет трудно найти.
— Стоять, я сказал!
Один из охранников догнал её, схватил за плечо, рванул назад. Аня упала на песок, ударившись коленями. Боль обожгла, но она не закричала. Только зарычала, как зверёк, попавший в капкан.
— Пустите! — она царапалась, кусалась, билась, как бешеная. — Пустите меня!
Охранник навалился сверху, прижимая её к песку. Двое других стояли рядом, смотря на это с мрачными лицами.
— Господин будет гневаться, — сказал один.
— Не наше дело, — ответил второй. — Ведите её к нему.
Её подняли на ноги и поволокли обратно во дворец. Аня не сопротивлялась — сил не было. Только слёзы текли по щекам, смешиваясь с песком и кровью из разбитой губы.
Амир ждал её в своём кабинете.
Кабинет был огромным — с высокими потолками, мраморными колоннами, книжными шкафами из красного дерева и большим письменным столом, за которым шейх обычно работал. На столе лежали бумаги, планшет, стакан с водой. В углу дымилась курильница с благовониями.
Амир сидел в кресле, закинув ногу на ногу. На нём был халат из тёмного шёлка, распахнутый на груди. Волосы растрёпаны — видимо, его разбудили среди ночи. Но глаза были ясными, злыми, холодными.
— Оставьте нас, — сказал он охранникам.
Те вышли. Аня осталась стоять посреди кабинета, дрожа от холода, страха и унижения. Она чувствовала себя маленькой, грязной, ничтожной.
— Зачем? — спросил Амир тихо. — Зачем ты это сделала?
— Я хочу домой, — её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я не рабыня. У меня есть семья, работа, мечты. Ты не имеешь права держать меня здесь.
— Твоя мечта — теперь быть счастливой здесь, — он встал и медленно пошёл к ней. — Я дам тебе всё, кроме свободы.
— Свобода — это всё! — закричала Аня, и слёзы хлынули с новой силой. — Без свободы ничего не нужно! Ни твои платья, ни твои бриллианты, ни твой дурацкий сад!
— Тебе нужна свобода? — он подошёл вплотную, и она почувствовала жар его тела, запах уда, влажное тепло его дыхания. — Свобода делать что? Задыхаться от жары в пустыне? Работать гидом за гроши? Ютиться в двадцатиметровой студии? Это не свобода, Аня. Это самообман.
— Ты ничего не знаешь обо мне! — она отступила на шаг, но он последовал за ней. — Ты не знаешь, что я люблю, кого люблю, о чём мечтаю!
— Ты любишь свою семью. Я видел ваши фотографии. Ты мечтаешь о своей квартире. Я слышал, как ты говорила с подругой по телефону перед вылетом, — он говорил спокойно, почти ласково, и эта ласка была страшнее крика. — Я знаю о тебе всё, Аня. Потому что ты теперь моя жизнь. Как я — твоя.
— Ненавижу тебя! — выкрикнула она, и в этом крике была вся её боль, вся злость, всё отчаяние. — Ненавижу тебя и твой дворец и твою страну!
Она плюнула ему в лицо.
Слюна попала на щеку, потекла вниз, к подбородку. Амир замер. Аня замерла. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном капает вода из фонтана.
Потом Амир медленно вытер щеку тыльной стороной ладони, посмотрел на слюну, потом на Аню. И улыбнулся.
— Ты сильная, — сказал он, и в голосе его не было злости — только странное, почти нежное восхищение. — Это мне в тебе и нравится.
Она смотрела на него, не веря своим глазам. Он не ударил её. Не закричал. Не приказал охране запереть в подвал. Он стоял и улыбался, как будто она сделала ему подарок.
— Завтра мы начнём всё сначала, — сказал он, поворачиваясь к окну. — Я дам тебе время. Месяц. Если через месяц ты не захочешь остаться — я отпущу тебя.
— Лжёшь, — выдохнула Аня.
— Я никогда не лгу, — он повернулся, и в его глазах горел огонь. — Я — шейх. Моё слово — закон. Если я сказал — отпущу, значит отпущу. Но ты не захочешь уходить. Я сделаю так, что ты не захочешь.
— Не сможешь.
— Увидишь, — он подошёл к двери и открыл её. — Иди спать. Завтра будет долгий день.
Аня вышла в коридор, не оглядываясь. Она шла к своей комнате на дрожащих ногах, чувствуя, как внутри неё что-то рушится. Стена, которую она строила последние дни. Стена из ненависти, страха и отвращения.
«Месяц, — думала она, падая на кровать. — У меня есть месяц. Я должна найти способ сбежать раньше. Иначе он сломает меня. Иначе я стану одной из них».
Она закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без снов, похожий на смерть.
Но даже во сне она чувствовала на себе его взгляд. Янтарный, с золотыми искрами. Взгляд паука, который медленно опутывает свою жертву паутиной. Один шаг — и не вырвешься. Два — и не захочешь. Три — и станешь частью его коллекции. Навсегда.
Продолжение здесь:
Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Начало здесь:
P.s С любовью, Виктория)