Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 23
Участковый несколько минут шёл молча, задумчиво глядя себе под ноги на пыльную, потрескавшуюся от зноя землю, словно что-то напряжённо взвешивая в уме. Потом вдруг негромко, но очень выразительно хмыкнул, и его узкие глаза хитро блеснули.
– Ты знаешь, Костик, что больше всего на всём белом свете любят цыгане? – неожиданно спросил он, покосившись на меня.
Я пожал плечами, перебирая в уме известные мне стереотипы.
– Свободу, наверное? Они же вроде как вечные кочевники, у них в крови дорога.
– Это ты верно заметил, молодец. Свободу они действительно любят. Но больше всего – лошадей. Страстная, какая-то просто мистическая любовь цыган к лошадям известна испокон веков, с тех самых пор, как они вышли из Индии и рассеялись по всему миру. Ты, кстати, смотрел фильм «Корона Российской империи, или Снова неуловимые»?
– Конечно, смотрел! – с широкой улыбкой ответил я, обрадовавшись знакомой теме. – И первые «Неуловимые мстители» тоже, всей семьёй ходили в кинотеатр.
– А песню Яшки-цыгана оттуда помнишь? – спросил старлей, и вдруг, к моему немалому изумлению, негромко, но очень мелодично напел, слегка растягивая слова:
Выглянул месяц, и снова
Спрятался за облаками.
На пять замков запирай вороного –
Выкраду вместе с замками!
Я невольно поднял брови. Всё-таки до чего же удивительно это у него получается – так чисто, без малейшего акцента. Ведь казах по национальности, степняк, а по-русски разговаривает и поёт так, словно родился и вырос где-нибудь в Рязани или Вологде. Даже я, коренной волгоградец, порой завидую такой безупречной, литературной речи.
– Так вот, – продолжает участковый, закуривая очередную сигарету и пуская дым в сторону. – Работа у меня, сам понимаешь, трудная, хлопотная, неблагодарная. Пять сёл на одном участке, и все на мне – от кражи кур до раскрытия убийств. Приходится мотаться между ними на стареньком «Урале» и в страшную жару, и в лютый холод, и в дождь, и в метель.
– Что же вам «Козелок» не выдадут? – простодушно спрашиваю я милиционера. – В городе участковые на «уазиках» ездят, я сам видел.
Он заливисто, по-доброму смеётся, запрокинув голову.
– Видать, ещё не заслужил, Костик. Или начальство считает, что для моих степных дорог мотоцикла вполне достаточно. Ну да ладно, слушай дальше. Как-то жарким июльским днём, аккурат в такую же погоду, как сейчас, вызвали меня в самое отдалённое село – Зоряново. Пропал там у председателя колхоза конь. Да не просто конь, а статный, красивый племенной жеребец, гордость района. Стоит такая животина огромных, баснословных денег, почти как новенькие «Жигули», а ещё и авторитетность всего хозяйства на нём во многом держится: с разных окрестных деревень привозят кобыл, чтобы получить породистый приплод от того знаменитого жеребца. И вдруг – украли его среди ночи, словно корова языком слизнула. Представляешь, какая для колхоза катастрофа?
Я лишь неопределённо пожимаю плечами. Ну откуда мне, сугубо городскому мальчишке, знать все эти тонкости колхозной жизни?
Участковый только рукой махнул. Мол, и ладно, не важно. Со временем поймёшь.
– Короче, слушай. Будь на моём месте какой другой, менее опытный участковый, так стал бы искать по всем правилам: опрашивать свидетелей, расспрашивать, составлять ориентировки, потратил бы много дней на бестолковые поиски. Ну, а я – совсем другое дело, – и он снова смеётся. – Недолго думая, сажусь на мотоцикл и еду прямиком на окраину Зоряново, где живёт большая, шумная цыганская семья. Фамилия у них ещё такая заковыристая, язык сломаешь – Гырцони. Приезжаю к ним во двор, собаки лают, куры кудахчут, дети бегают. Я первым делом спрашиваю у старших: «Где Мишка?»
– Какой ещё Мишка? – с искренним интересом спрашиваю я.
– Да ты что! – снова смеётся милиционер, хлопнув себя по колену. – Мишка Гырцони – это местная живая достопримечательность, легенда. Вот как Яшка-цыган из «Мстителей», один в один. Молодой, горячий, красивый, чернобровый, а главное – лютый, страстный охотник до чужих лошадок! Прям как из той песни: где ни спрячь, на сколько замков ни запирай – украдёт отовсюду, выкрадет вместе с замками, даже глазом не моргнёт. В общем, говорят мне его родственники: там, мол, ваш Мишка, на сеновале отсыпается после бурной ночи. Выходит цыган из сарая – заспанный, лохматый, в голове солома торчит, глаза заспанные. Как увидел меня в форме, аж вздрогнул всем телом. Но тут же сделал вид, что это он спросонья так дёрнулся. Потянулся, зевая, мол, что за шум, а драки нет? Я хмуро, без тени улыбки ему и говорю: «Поехали, Мишка, разговор есть». И тоном таким, знаешь, не подразумевающим никаких возражений и отказов. Мишка глубоко, обречённо вздохнул, плечи опустил – и повиновался.
– Даже спорить не стал? – удивляюсь я. – Цыган же, должен был характер показать.
– А вот это самое интересное: во всех пяти сёлах прекрасно знают и даже далеко за их пределами: спорить со мной, когда я при исполнении служебных обязанностей, а в этом состоянии я всегда, – дохлый номер. Себе же дороже выйдет. Короче, привёз я Мишку в райцентр, в своё отделение. Сел за стол, достал чистый бланк протокола допроса. Приказываю ему рассказывать начистоту, как он коня увёл со двора председателя колхоза. Ясное дело, Гырцони давай упираться рогом. Какой, мол, конь? Какой председатель? Я не я и лошадь не моя, словом. Всю дорогу спал, ничего не знаю. Эту тактику, впрочем, знаю превосходно, вдоль и поперёк. Равно как и проверенные методы противодействия ей.
– Мишка, – говорю ему спокойно, – а ты хорошо помнишь, как прошлой весной у вашего цыганского барона сарай сгорел дотла? Вместе с его любимой лошадью. Красивая была, породистая, статная. Горевал барон тогда так сильно, так горько плакал, убивался. Говорят, обещал того негодяя, что поджёг устроил, прилюдно на кресте распять посреди села – в назидание остальным?
– Конечно, помню, как такое забудешь, – сделав скорбное, траурное лицо, говорит Мишка. – Такое страшное горе было у нашего барона, такое несчастье. Он даже потом целую неделю лежал пластом и болел – сердце не выдержало, чуть не помер.
На лице цыгана при этом было такое глубокое, проникновенное сочувствие нарисовано, словно он страдал вместе со своим бароном, как родной брат. Так сильно, что впору корвалол пить литрами и валидолом закусывать, честное слово.
– Напомни-ка мне, Мишка, – продолжаю я, глядя ему в глаза, – где ты был в ту самую ночь, когда пожар случился?
– Дома спал, как все честные люди, – отвечает он, мгновенно сменив выражение лица на маску «святая простота».
– А у меня вот, понимаешь, есть показания трёх разных, не связанных между собой человек, которые видели тебя ранним утром следующего дня, сразу после пожара, в райцентре. Да не в нашем, а в соседнем. И ты там продавал лошадку. Аккурат точнёхонько такую же, что якобы сгорела в сарае твоего многоуважаемого барона. Протоколы допросов тебе показать для освежения памяти?
– Да перепутали они всё, Нурлан Ашимович, дорогой вы наш человек, да что вы такое говорите! – нервно смеётся Мишка, но глаза при этом становятся серьёзными и колючими. – Не было меня там, вот вам истинный крест святой, – и он размашисто, демонстративно крестится. Думает, видимо, что это на меня особое впечатление произведёт.
– Мне глубоко наплевать, что ты думаешь по этому поводу, Мишка, – устало, почти равнодушно говорю ему я. – Я даже ход этому делу официально давать не буду, если ты будешь хорошо себя вести. Просто молча поеду к вашему барону и расскажу ему, как всё было на самом деле. Ну то есть как ты привёл какую-то полудохлую лошадь к нему в сарай, да и поменял её с его породистой кобылой местами. А чтобы следы замести и концы в воду спрятать, устроил там пожар, и той же ночью поскакал в соседний райцентр, где утречком её благополучно и продал за хорошие деньги. Как думаешь, что с тобой сделает ваш барон, когда узнает правду?
Пока Мишка слушает мой монолог, он становится всё мрачнее и мрачнее, его смуглое лицо буквально сереет. Потом тяжко, обречённо вздыхает и говорит:
– Твоя взяла, Нурлан Ашимович. Расскажу, как дело было с этим жеребцом. Только сначала прошу понять: я вообще хотел его исключительно посмотреть. Сам понимаешь: я же цыган, у меня кровь горячая, а там конь такой... ух, красавец просто, глаз не оторвать! Загляденье! В общем, перелез я через забор полюбоваться, а конь как раз рядом стоял. Когда я ногу перекинул, штанину нечаянно зацепил за гвоздь. Стал снимать, да прямо на коня и упал. Ухватился за гриву, а он как прыгнет, как поскачет...
Я смотрю на него и улыбаюсь. Ах, красавец какой! Как самозабвенно, вдохновенно врёт! «Редкий он всё-таки кадр, уникальный, – думаю я про себя. – С его буйной, неуёмной фантазией да с такой богатой биографией ему бы романы про приключения писать. Может, стал бы первым цыганом на свете, который Ленинскую премию по литературе получил. Вот бы авторитет стал – сразу бы в бароны записали. Всесоюзного уровня и значения».
В общем, Мишка рассказал, как после долгих, героических попыток обуздать дикого коня он, словно нечаянный наездник, был вынужден крепко вцепиться в гриву обеими руками, а конь сначала скакал по двору, пытаясь сбросить непрошеного седока, но потом вдруг легко перемахнул через забор, и они помчались быстрее ветра в степные дали.
– Короче, Мишка. Чем твоя душещипательная история кончилась? – спрашиваю его.
– Как чем? Да ничем. Я упал с коня, а он ускакал. Больше его не видел, – цыган широко, артистично развёл руками.
– Мишка, а ты случайно не помнишь, какой точный адрес у вашего барона? Улица Лесная, а вот дом номер... то ли три, то ли два, – задумчиво, с намёком спрашиваю я.
Молчит цыган с минуту, переваривая услышанное. Потом говорит, безнадёжно махнув рукой:
– Ладно, ладно. Твоя взяла, начальник. Я коня украл, – грустно признаётся он.
– В общем, так. Пиши чистосердечную явку с повинной.
– Товарищ старший лейтенант! Нурлан Ашимович, дорогой! Да я если в тюрьму попаду!.. – вскочил, руками машет. – Да меня же там свои же, цыгане... они же немедленно узнают про ту лошадку барона! Мне тогда хана!
– Ты пиши бумагу, а я её пока придержу у себя в сейфе. Если к вечеру не вернёшь коня председателю в целости и сохранности – дам делу официальный ход. Ты у меня тогда сядешь надолго, конь этот очень дорогой, племенной. Будет тебе кража социалистического имущества в особо крупном размере. Червонец схлопочешь, уж я лично постараюсь. Или верни коня, и устройся на работу в колхозе конюхом. Как раз у них вакансия. Выбирай, Мишка.
– И что же он в итоге выбрал? – спрашиваю я милиционера, затаив дыхание.
– Конюха, конечно. Тем более что лошадей он действительно обожает с самого раннего детства. И знаешь, что самое интересное? Когда он решился ту старую, больную кобылу на верную смерть в сарай завести, он сначала лишил её жизни – быстро, безболезненно, – чтобы она в огне не мучилась. Так что не совсем пропащий он человек, этот Мишка Гырцони.
– И больше не ворует?
– Нет, и пока я участковый в этих краях, даже не подумает, – отвечает старлей с уверенностью. Он вдруг останавливается, смотрит на ржавый номер на покосившемся заборе и говорит. – Ну, вот мы и пришли. Нам сюда.
Я смотрю в ту сторону с недоумением. Покосившийся старый и, похоже, никогда в жизни не знавший краски забор. Кривая, полуоткрытая калитка, висящая на одной петле. Дальше – старенький, приземистый домишко с подслеповатыми окнами. Зачем мы только сюда пришли? Явно ведь ничего интересного. Даже Найда смотрит на меня разочарованно, всем своим видом показывая: мол, столько топали по жаре, куда ты нас привёл, новый хозяин?