Доктор отправился в свою больницу . За возчика в повозке сидел сам управляющий. Надо было заехать в аптеку за лекарствами. На возчика в таком важном деле Николай Павлович не мог положиться.
Карла Карловича закутали в овчинный тулуп, нагретый на печи в людской. Немец зарылся в нем с головой. Хоть и давно он здесь жил, да никак не мог привыкнуть к русским морозам. Давно бы уж уехал , да больно ему нравились местные дворяне, отличающиеся от прагматичных немцев необыкновенной щедростью. Вот и сейчас Хованцев заплатил ему щедро. Штольц удивлялся помещику и всю дорогу раздумывал. Ну погулял барин, прижил ребенка с крепостной девкой, так это в частом бывании. А тут такую заботу проявил. В господский дом притащил ее, не постеснялся жены своей. Доктора аж из губернской больницы привез, денег не пожалел. Нет, не понять немцу русскую душу.
Доктор хотел поговорить об этой Фиске с Михеичем, высунул нос из теплого тулупа. А там снег летит из под копыт лошади прямо в лицо. Управляющий только покрикивает на лошаденку, чтоб бежала быстрее, будто и нет мороза. Разговаривать сразу расхотелось. Лучше уж в тепле сидеть. Да и нет ему никакого дела до холопки, да и до самого барина. Пусть живет, как хочет.
Обернуться тем же днем у Михеича не получилось. На двери аптеки висел огромный замок, словно собака свернулся и посмеивался над ним. Придется ждать утро.
На постоялом дворе народу было немного. Не больно-то хочется отправляться в дорогу в такой мороз. Разве уж нужда припрет, как у него. Поэтому и место для лошади в конюшне нашлось хорошее, теплое. Да и сам Михеич устроился неплохо. Только все переживал, что задержаться пришлось. Знал, что барин там в усадьбе тоже переживает.
В усадьбе его и вправду ждали. Фиска металась в бреду, все маму звала. Жар не спадал. Барыня в очередной раз зашла в комнатку к больной. Возле нее сидела Дуняша, только успевала смачивать тряпочку в холодной воде, да менять ее на горячем лбу.
Елизавета Гавриловна подошла поближе. Дуняша вскочила, поклонилась барыне, начала скороговоркой докладывать что да как.
- Мать все зовет. Больше и не разберешь, чего она бормочет, только все “мама” да “мама”. Доживет ли до утра-то.
- Молчи, Дуня, не говори так. Надо Богу молится. Ты ей пить почаще давай, хоть немного. Вон, все губы потрескались от жара.
Барыня, сделав наказы, вышла из комнатки и прямым ходом направилась в кабинет супруга. Тот сидел у камина в своем любимом кресле, возле него подсвечник с горящими свечами, в руках раскрытая книга, которую он похоже не читал, а просто сидел задумавшись.
- Николя, я от Фиски сейчас. Совсем девка плоха. Мать зовет. Разреши, чтоб Агафью в дом пустили. Пусть с дочерью побудет. Я сама хотела послать за ней, да побоялась. Вдруг ты рассердишься.
Николай Павлович поднял глаза на жену. Взгляд его был пуст, не прочтешь, о чем он думает. А думал он о том, что вот, угасает дочка, пусть и незаконная, а ведь кровь то все равно его, а он сидит тут и ничего не может сделать. Остается только на Бога уповать. Михеич видно не приедет уж сегодня. В такой мороз да в ночь не посмеет ехать. Так и лошадь можно угробить, да и волки ночами на дорогу выходят.
- Лиза, пошли за Агафьей. Пусть посидит с Фиской. Может той с матерью-то легче станет.
Лиза склонилась к супругу, поцеловала его в макушку, быстро развернулась и пошла разыскивать Груньку, чтоб та за матерью сбегала. Пока шла до гостиной, конечно же она там с Машей, сидят, клеят новую цепь к елке, думала. Вот, вроде Фиска для нее чужая, ей бы радоваться, что Бог накажет Агашу за то, что нагуляла она ее при живой жене, а у нее душа болит. Агашу жалко. А уж про Фиску и говорить нечего. Надо же Богу было так устроить, что дети, рожденные разными матерями, так похожи.
Барыня не ошиблась. Маша с Грунькой, а еще горничные Матреша с Феклой клеили цепь из цветной бумаги, которая растянулась через всю гостиную.
- Маменька, гляди, какая красивая получается, - встретила Маша мать восторженно.
Лиза улыбнулась, цепь как цепь, а на душе у нее стало как-то спокойнее. Маша, ее Маша, здоровая и румяная, радуется приближающемуся празднику.
- Грунька, беги до матери. Скажи, что барин велел, чтобы пришла, посидела с Фиской ночью. Да вели, чтоб надела чистую одежду.
Девчонка подскочила, только ее и видели. Маша и горничные уставились на барыню. Это надо подумать, какие дела творятся. Барыня так спокойно говорит об этом. Ладно бы кто-то другой, а тут Агашка. Все знают, сколько она слез выплакала из-за нее в ту пору.
Агаша прибежала, будто гнался кто-то за ней. И как только она успела так быстро собраться. На ней была полотняная кофта , а поверх сарафан кубового цвета. Эта одежда у нее лежала в узелке. Ее Агаша никогда не надевала, берегла для особого случая. И вот этот случай пришел.
Старенький полушубок она скинула с себя еще в сенях, чтоб не дай Бог не испортить воздух в господском доме. На ногах белые вязаные носки. Лапти тоже скинула при входе. Грунька провела мать в комнату, где лежала Фиска.
Агаша бросилась на колени перед кроватью, где лежала дочь, взяла ее руки в свои, принялась целовать, горячие, сухие. Она что-то бормотала себе под нос, то ли творила молитву, то ли разговаривала с Фиской. И слезы сами собой лились из глаз.
Немного погодя Агаша пришла в себя, огляделась. Маленький стеклянный ангел парил над головой дочери и ловил своими золотыми крыльями свет свечи, стоящей на столе.
Дуняша привстала со стула и не знала чего ей делать. Она не могла понять, откуда здесь взялась Агаша, кто ее пустил в дом, как она посмела прийти. Агафья поняла ее испуг.
- Дуня, ты не бойся. Я ведь не самовольно сюда пришла. Барин разрешил. Сам велел, чтоб я с Фиской сидела. Ты иди к себе. Я побуду. Только воды принеси, чтоб поить ее.
Дуняша все еще не могла поверить словам Агаши. Наконец оторопь ее прошла. Она кивнула, что сейчас все принесет. А потом, когда уже выходить стала, сказала.
- Она в бреду тебя все время зовет. Может и вправду с тобой ей легче станет. Только она еще не приходила в себя. В беспамятстве лежит.
Дуня ушла, но прежде чем пойти за водой, разыскала барыню, спросила, не врет ли Агашка. Узнав, что не врет, девка удивилась еще больше. Только уже ничего не спрашивала. Они баре, им виднее, как лучше.
Агафья всю ночь не сомкнула глаз. Сидела возле дочери, молилась перед иконой. Просила Спасителя, чтоб помог он ее Фиске выкарабкаться из болезни.
Утром, когда серый рассвет заглянул в окошко, Агаша потушила свечу. В комнате было еще темненько. Агаша всматривалась в черты лица, которые напоминали ей человека, который сгубил и осчастливил ее одновременно. Нет, она нисколько не жалела того, что с ней случилось. Это были самые счастливые времена. И барин был ласков с ней, говорил такие слова, которые она больше в своей жизни не слыхивала. Только вот стыдно ей было перед Елизаветой Гавриловной. Это ведь ее счастье воровала она.
А потом ее сослали в дальнюю деревню. Видно воля Божья была на это. Оно и понятно, за грехи всегда надо платить. Выдали замуж. И барин не вспоминал больше о ней. Хотя кто знает, может и вспоминал, только ведь не спросишь.
В комнате становилось все светлее. Агаша вспоминала свою жизнь, только вот хорошего в ней больше ничего не было.
Фиска вдруг открыла глаза и увидела над собой мать. Агаша сидела у изголовья, глаза красные, зареванные.
- Мамка, - прошептала Фиска. - Я живая?
- Живая, дочка, - заплакала Агаша. - Живая. Слава тебе, Господи.
Только Фиска уже это не видела. Она снова провалилась в небытие.
Когда совсем рассвело, в комнату вошла барыня, неприбранная, в чепце. Агафья бросилась перед ней на колени, начала целовать руки, благодарить за доброту, которой она не достойна.
- Полно Агафья. Встань. Все мы грешны. И все будем отвечать за свои грехи. Ты сиди здесь. Я распоряжусь, чтоб тебе поесть принесли. Николай Павлович разрешил.
Елизавета развернулась и ушла, шурша своими юбками. А Агафья глядела ей вслед и не могла понять, за что ей такая милость.