«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 50
В Нижнем Новгороде Ермолай и Федька, действуя по приказу Сибиряка, получившего солидный куш от князя Барятинского и переданный управляющим, делали своё чёрное дело, не покладая рук. С утра до вечера ходили они по трактирам, постоялым дворам, лавкам и рынкам – всюду, где собирался народ, где можно было найти благодарных слушателей, – и рассказывали всем, кто готов был слушать, про беглую крепостную девку Анну, которая обокрала своего благодетеля-барина, и про молодого вороватого чиновника Ветлугина, который помогал ей прятаться и обманывать суд.
Работали напарники споро, с огоньком, зная, что за усердие Сибиряк не пожалеет награды, а в случае удачи, быть может, и вовсе облагодетельствует. Такое уже случилось однажды, когда Ермолай с Федькой по счастливой случайности повстречали в глухом переулке Арзамаса некоего подвыпившего купчишку, который далеко за полночь возвращался домой, цепляясь за заборы руками, чтобы не упасть.
Торговца лихие люди взяли под белы рученьки и отвели в укромное местечко, там и обчистили с головы до ног. И выяснилось, что купчишка-то оказался при больших деньгах – ехал с ярмарки, где хорошо поторговал. Куш напарники привезли Сибиряку, и тот от широты своей разбойничьей души пожаловал каждому по червонцу. Ох, сколько ж тогда они оба выпили и съели, сколько с девками вольных нравов времени провели! Не счесть. Теперь сладко было вспоминать.
– Слыхали? – говорил Ермолай, подсаживаясь к столику в трактире на Сенной площади, где всегда было людно, шумно и пахло щами, кислой капустой, дешёвым табаком и мокрыми овчинными полушубками. – Князь Барятинский, что владеет имением Покровское и ещё несколькими в округе, в суд подал. Девку свою разыскивает, беглую крепостную. Обокрала она его, крест наперстный утащила и дёру дала. Сюда, в город, примчалась, и тут её некий Ветлугин, бумагомарака из столицы, опекать принялся. Живут во грехе! Прелюбодействуют, тьфу!
– Да что ты? – удивлялись слушатели, отрываясь от кружек и мисок, обтирая усы и бороды заскорузлыми пальцами. – Неужто правда? И дорогой тот крест был?
– Полтыщи рублёв! Вот те крест! Истинная правда, – поддакивал Федька, кивая с самым серьёзным видом. – Девка-то, Анна, не простая. Она князя обворовала, что твой тать в нощи. И ладно, если бы только крест! Там ещё целый сундук добра всякого имелся. В нём золото, серебро, бархаты и шелка. Теперь она, эта страшная греховодница, изображает из себя невинную овечку, страдалицу.
– А тот чиновник чего ж? – спрашивали слушатели, пододвигаясь ближе, чтобы не пропустить ни слова.
– Так он её полюбовником стал! – шептал Ермолай, понижая голос до доверительного шёпота и оглядываясь по сторонам, будто боялся, что их подслушивают. – Он её и прячет. Вместе они бумаги подделывают, свидетелей подкупают. Графа Шувалова, старика, подговорили, и тот теперь за них в суде говорить хочет. Вот где справедливость, а? Честного человека, князя Барятинского, который всегда своим крепостным был, словно отец родной, заботился о них, кормил и поил, лечил за свой счёт, какая-то гадина хочет по миру пустить!
Слухи расползались быстро, как круги по воде от брошенного камня. В городе заговорили об Анне пуще прежнего – кто с жалостью, кто с осуждением, кто с праздным любопытством, кто с тайной надеждой на скандал, который всегда приятно обсудить за кружкой медовухи или чашкой чая в тёплой компании. Одни считали её жертвой жестокого барина, другие – авантюристкой, которая хочет любой ценой получить свободу, не гнушаясь ни ложью, ни подлогом, ни обманом, ни даже прелюбодеянием.
– А я слышала, – говорила толстая купчиха в лавке, выбирая кружева и перебирая их пухлыми, унизанными кольцами пальцами, – что она в «Гранд-Отеле» живёт, в номере. Одна, без прислуги. И тот чиновник к ней каждый день ходит. И не муж он ей, и не сват, и не родственник. Они там… – она переходила на шёпот. – Греховодничают!
– Срам-то какой, – качали головами другие, делая огромные глаза. – Вот до чего эти крестьянки распустились! Нет, нельзя таких на волю отпускать! От них вся гниль моральная распространяется.
– А вы не судите, – возражала третья, помоложе, с острым, любопытным взглядом и быстрыми, цепкими глазами. – Может, она и правда несчастная. Кто знает, что там у них в Покровском делалось. Мало ли что князь про неё говорит.
Те, что старше, зашипели на нее злобными гусынями.
Ветлугин узнал о слухах от Петра Алексеевича, который заехал в гостиницу проведать Анну. Покровитель девушки вошёл в номер титулярного советника крайне взволнованный, скинул шубу на спинку стула и сразу сел, тяжело дыша.
– Плохи дела, Алексей Николаевич, – сказал он, вытирая платком лоб, хотя в комнате было прохладно. – В городе только и разговоров, что о вас с Анной. Языки злые, народ пересудливый. Говорят, что вы её любовник, вместе подделываете бумаги и обманываете суд. Князь Барятинский подослал своих людей, и они работают на совесть, не жалея сил.
– Знаю, – ответил Ветлугин. Он сидел у стола, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку, на занавеску, которая чуть колыхалась от сквозняка. – Я уже слышал эти сплетни. Гадостнее представить себе трудно, что такое про нас с Анной говорят. Но отступать не намерен. Чужие пересуды – это шелуха. Ветер подует, их унесёт. Людям свойственно чесать языками о том, в чём они не имеют ни малейшего представления. Так уж устроены, к сожалению. Мне куда важнее, что судебное разбирательство, уверен, будет проведено в нашу пользу. То есть не именно в мою, а в пользу Анны.
– Это все, конечно, замечательно, Алексей Николаевич. Я уважаю вашу преданность нашей несчастной беглянке, – сказал Пётр Алексеевич. – Только умоляю: будьте с ней предельно осторожны. Барятинский пойдет на какие угодно подлости, только чтобы вернуть Анну. Я слышал, от него в Нижний прибыли двое отвратительных, подлых людей, и не только для того, чтобы распускать слухи. Они на всякое способны. Потому берегите себя и Анну.
– Благодарю вас за предупреждение, добрый друг, – ответил Ветлугин. – Но с нами всё будет хорошо. Тем более, как говорили древние, предупрежден, значит вооружен. Мне же стало недавно известно и то, что Лев Константинович копит деньги. Догадываетесь для чего?
– Не совсем, – сказал Ветлугин.
– На подкуп, – прямо ответил титулярный советник. – На взятки. на то, чтобы судебное разбирательство разрешилось в его пользу. Помните, мы говорили с вами про чиновника по особым поручениям Кочергина? Так вот, мне шепнули, что этот господин уже получил от Барятинского крупную сумму. Но Лев Константинович все-таки не настолько умён, каким хочет казаться, иначе бы он вручил эти деньги не такой мелкой сошке, как Кочергин, а кому-то более влиятельному.
– Простите меня за вопрос, но откуда вам это известно?
– У меня свои люди, – уклончиво ответил Алексей Николаевич.
– Надеюсь, у них достоверная информация. Что ж, не смею вас дольше задерживать. Передавайте Аннушке большой привет и мои наилучшие пожелания, – с этими словами Петр Алексеевич встал, прошел в прихожую, надел шубу и шапку.
Ветлугин проводил его до двери, вернулся к столу и долго сидел неподвижно, глядя в окно. Никакого чиновника Кочергина, он, разумеется, не опасался. Вот что действительно вызывало его тревогу, так это упорное стремление Льва Константиновича подкупить суд. По опыту своему в министерстве титулярный советник был прекрасно осведомлен о том, на какие подлые вещи способны российские чиновники за большую мзду.
Анна в это время сидела в своём номере, читала книгу, но не понимала ни слова. Мысли её были далеко – в Покровском, в прошлом, в том, что ждало впереди. Она слышала шаги Ветлугина за стеной, слышала, как он иногда останавливался, потом снова ходил.
Вечером он пришёл к ней.
– Анна, – сказал он, – нам надо готовиться к суду. Граф Шувалов прислал письменные показания. Мой влиятельный дядя-сенатор также обещал помочь. Но этого мало. Нужны ещё свидетели. То есть люди, которые не побоятся выступить в вашу защиту на суде и сказать правду о том, как жесток князь Барятинский со своими крепостными.
– Кто же это может быть? – растерянно спросила Анна.
– Я думаю, что Захаровы. Иван и Аксинья. Они прятали вас, рисковали собой. Их показания будут весомыми. Конечно, они не бывали в Покровском и не видели, что там творится, но, по крайней мере, могут подтвердить правоту ваших слов. Они же видели, как вы выглядели после бегства. Изможденная, измученная, напуганная.
– А если они откажутся?
– Не откажутся, – сказал Ветлугин. – Это благородные люди.
Анна опустила глаза.
– Вы так много для меня делаете, Алексей Николаевич. Я не знаю, как благодарить.
Ветлугин в ответ только улыбнулся. Девушка подняла на него глаза. В них было что-то, чего он не мог разгадать.
– Скажите, – спросила она, – вы верите, что мы выиграем?
– Верю, – сказал Ветлугин. – Господь и правда на нашей стороне.
– Но если все-таки у нас ничего не получится?
– Если нет, – он помолчал, – будем бороться дальше. Другого пути у нас нет.
Анна кивнула. Она хотела сказать что-то ещё, но передумала.
Ветлугин ушёл к себе, оставив беглянку одну с книгой, на обложке которой значилось: «Графъ Монте-Кристо. Роман Александра Дюма. Переводъ с французскаго».
***
Тем временем в Покровском Лев Константинович решал другую задачу, не менее важную, чем борьба с Ветлугиным. Ему нужны были деньги, притом много. На подкуп чиновников, на адвокатов, на лихих людей, на взятки в суде, на то, чтобы замять дело, если оно примет дурной оборот. Имение приносило доход, но не тот, на который рассчитывал молодой князь, когда вступал в наследство. Крестьяне беднели, поля давали скудные урожаи, а старые долги, оставшиеся ещё от отца, не давали покоя, накапливаясь, как снежный ком, который с каждым месяцем становился всё больше и тяжелее, грозя обвалом.
Лев Константинович понимал: если он не найдёт денег, дело провалится. Ветлугин выиграет, Анна получит свободу, а он, князь Барятинский, останется ни с чем – опозоренный, разорённый, высмеянный. Этого он допустить не мог и готов был заложить всё, что только можно заложить, продать всё, что можно продать, лишь бы не дать им победить. Деньги были нужны срочно, и он не собирался останавливаться ни перед чем.
Спустя неделю после Рождества барин вызвал Терентия Степаныча.
– Слушай внимательно, – сказал Лев Константинович, не глядя на управляющего. – Мне нужны деньги. Бери от моего имени взаймы у кого можешь. Закладывай земельные и лесные угодья, да хоть самих крепостных. Что угодно. Я подпишу любые бумаги.
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – ответил управляющий. Голос его дрогнул, но он старался не подавать виду. Уж слишком сложную задачу поставил перед ним барин. Одно дело, когда сам господин ездит за деньгами, и совсем другое, когда – холоп. Но спорить было страшно.
– Да, и побыстрее, – добавил Лев Константинович, повышая голос. – Время не терпит. Понял ли?
– Понял, ваше сиятельство, – ответил Терентий Степаныч, поклонился и вышел.
Покинув особняк, управляющий отошёл подальше, остановился возле высокой берёзы и задумался. Он служил у Барятинских двадцать лет, помнил ещё старого князя, который был человеком хотя и крутым, но справедливым. При нём имение не знало долгов, крестьяне не роптали, и управляющему жилось спокойно. А теперь? Молодой барин готов Покровское до ручки довести, чтобы его с молотка на торгах пустили, и всё из-за чего? Какой-то дворовой девки.
Терентий Степанович, как не силился, а не понимал этого упрямства. Ну, сбежала, и Бог с ней! Простить и забыть. Девок в Покровском много – выбирай, какая понравится, делай горничной или полюбовницей даже. Но разве князю объяснишь? Упёрся, как бык, и всё тут. Управляющий тяжело вздохнул, перекрестился и пошёл к конюшне – распорядиться, чтобы ему приготовили возок для объезда соседей.