Солнце стояло в зените, когда Аня поняла, что умирает.
Это не было внезапным озарением — нет, смерть подкрадывалась медленно, как опытный хищник, с каждым часом затягивая петлю на её шее всё туже. Сначала была жажда — та, которая превращает горло в наждачную бумагу, а язык — в кусок старой, потрескавшейся губки. Потом пришла слабость — ноги стали ватными, руки дрожали так, что она не могла даже отряхнуть песок с лица. А потом начались галлюцинации.
Ей мерещилось, что вдалеке стоит мама в цветастом фартуке и машет рукой. На подносе у мамы дымились пирожки с капустой — те самые, с хрустящей корочкой, которые она пекла каждое воскресенье. Аня бежала к маме, спотыкаясь и падая, но мама отдалялась с каждой секундой, превращаясь сначала в точку, потом в мазок, потом в ничто.
— Мама, — прошептала Аня потрескавшимися, окровавленными губами. — Мама, подожди.
Мама исчезла. Вместо неё из песка вырос школьный коридор — длинный, с зелёными стенами и запахом хлорки. Прозвенел звонок. Учительница истории, та самая, которая ставила ей пятёрки и говорила: «У тебя большое будущее, Аня», стояла у доски и писала мелом дату. 22 июня 1941 года. Аня хотела спросить, при чём здесь война, но язык не слушался. Она протянула руку к учительнице, но та рассыпалась в песок, как и всё остальное.
Пустыня смеялась над ней. Пустыня показывала ей самые дорогие сердцу образы, чтобы потом отнять их в последний момент, оставляя только песок, только солнце, только бесконечное, равнодушное небо.
Она ползла уже не помнила сколько. Часы слились в один сплошной, монотонный ужас, в котором не было ни начала, ни конца. Она потеряла свои кроссовки — где-то на втором бархане, когда закапывала ноги в песок, чтобы спастись от холода. Теперь ступни были в кровь, содраны до мяса, но она не чувствовала боли. Тело отключило все неважные сигналы. Осталось только главное: двигаться. Ползти. Жить.
Но жизнь уходила. Она чувствовала это каждой клеткой. Сердце билось уже не так сильно — оно экономно расходовало последние запасы. Лёгкие хватали воздух, но в воздухе не было влаги — только раскалённый песок, который царапал бронхи изнутри. В глазах поселилась тьма по краям — она росла, как чернильное пятно на промокашке, грозясь закрыть весь обзор.
— Я умру, — прошептала она. — Я сейчас умру.
И вдруг впереди, за очередным барханом, который она уже не могла переползти, что-то блеснуло.
Аня подняла голову, и её сердце — это умирающее, обезумевшее сердце — пропустило удар. Там, на горизонте, стоял дворец. Настоящий дворец. Белый мрамор сверкал на солнце так, что глаза слезились. Башни с золотыми куполами уходили в небо, окружённые стройными пальмами. Фонтаны били из мраморных чаш, выбрасывая в воздух миллионы капель, которые превращались в радуги. Зелёные сады спускались к подножию дворца, как ковры из изумрудов.
— Мираж, — выдохнула Аня, и из глаз её покатились слёзы — горячие, как сама пустыня. — Очередной мираж.
За последние часы она видела десятки миражей. Озёра, которые исчезали, стоило подползти поближе. Оазисы с финиковыми пальмами, которые рассыпались в песок. Верблюдов, которые оказывались просто камнями, нагретыми солнцем. Пустыня была великой обманщицей. Она дарила надежду только для того, чтобы убить её с особой жестокостью.
Но этот мираж… этот был другим. Он не исчезал, когда Аня приближалась. Наоборот, он становился чётче, реальнее, осязаемее. Она уже видела, как по мраморным дорожкам ходят павлины с распущенными хвостами. Слышала пение птиц — настоящее пение, а не посмертный звон в ушах. Чувствовала запах — нет, это не могло быть галлюцинацией. Запах роз, жасмина и мокрой земли. Запах жизни.
— Пожалуйста, — прошептала она, хватаясь за песок окровавленными пальцами. — Пожалуйста, будь настоящим. Я больше не вынесу обмана.
Она ползла. Дюйм за дюймом, царапая кожу о камни, которые попадались в песке. Она не чувствовала, как песок въедается в открытые раны. Не чувствовала, как солнце прожигает затылок сквозь волосы. Она видела только дворец. Только сад. Только фонтаны, которые манили её прохладой.
До ворот оставалось метров триста, когда она упала лицом в песок и не смогла подняться.
— Нет, — прохрипела она, пытаясь оттолкнуться руками. — Нет, не здесь. Не сейчас. Я так близко.
Но тело больше не слушалось. Мышцы отказали. Нервы замолчали. Даже боль — эта верная спутница последних часов — исчезла, оставив после себя только странную, почти приятную пустоту. Аня знала это чувство. Оно приходило перед самым концом. Всё становилось неважным. Песок — мягким. Солнце — тёплым, как мамины руки. Небо — уютным одеялом, под которым хотелось уснуть навсегда.
«Сейчас я умру», — подумала она, и в этой мысли не было страха. Только усталость. Только желание закрыть глаза и больше никогда не открывать их.
Она уже закрывала их, когда услышала шаги.
Шаги были мягкими, почти неслышными — песок приглушал их, превращая в шёпот. Но Аня почувствовала их кожей. Вибрацию, которая прошла от песка через её сломанное тело прямо в сердце.
— Тут кто-то есть, — проговорила она, не открывая глаз. Голос был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь.
— Ты думала, это мираж? — раздался голос над ней — низкий, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. — Нет, Аня. Миражи не спасают жизни.
Она открыла глаза.
Над ней стоял мужчина. Молодой, высокий, с плечами, которые заполняли полнеба. Его кудри — чёрные, как смола, блестящие на солнце — падали на плечи, обрамляя лицо, которое могло принадлежать и ангелу, и демону. Глаза — о, эти глаза! — были цвета виски с мёдом: янтарные, глубокие, с золотыми искрами, которые плясали в глубине, как языки пламени. Над левой бровью — тонкий, едва заметный шрам, который не портил лица, а делал его ещё более опасным, ещё более притягательным.
Он был одет в белоснежную кандуру — традиционную арабскую рубаху до пят, которая сидела на нём как влитая, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. На ногах — сандалии из мягкой кожи, на поясе — серебряный кинжал в дорогих ножнах. От него пахло удом — тяжёлым, терпким, дымным — и дорогим табаком с нотками мёда и вишни.
— Кто… вы? — прошептала Аня, пытаясь отползти, но руки и ноги не слушались.
— Твой спаситель, — он улыбнулся, и в улыбке этой было что-то хищное, кошачье. — Или твой хозяин. Как пожелаешь.
Он наклонился, и она почувствовала жар его тела — живой, настоящий жар, который не имел ничего общего с мёртвым пеклом пустыни. Его руки — сильные, с длинными пальцами, унизанные серебряными перстнями — скользнули под её спину и колени, поднимая её с песка с лёгкостью, будто она весила не больше пера.
— Не трогай, — прохрипела она, слабо ударяя его кулаком в грудь. Удар вышел детским, почти ласковым. — Отпусти. Я вызову полицию.
Он засмеялся — тихо, гортанно, и смех этот прокатился по пустыне, как далёкий гром.
— Полицию? В пустыне? Дорогая моя, здесь нет даже дорог. Только песок. И теперь — только я.
Аня хотела ответить, но мир поплыл перед глазами. Тьма, которая до этого сжималась по краям, теперь наступала со всех сторон, поглощая его лицо, его глаза, его хищную улыбку.
— Ты моя теперь, русалка из песка, — услышала она сквозь накатывающую волну забытья. — Моя. И ничья больше.
А потом была тьма. Глубокая, тёплая, тихая. В ней не было ни боли, ни страха, ни жажды. Только покой. Только обещание чего-то нового.
***
Она очнулась от запаха. Не песка, не пота, не смерти — нет. Запах был сладким и чистым, как утро после дождя. Розы. Тысячи роз. Жасмин. И что-то ещё — свежее, зелёное, влажное. Запах сада после полива.
Аня открыла глаза.
Потолок, который она увидела, не мог существовать в реальности. Его можно было увидеть только во сне или на фресках эпохи Возрождения. Глубокий лазурный фон был усыпан золотыми звёздами — каждая звезда была размером с её кулак и сияла мягким, живым светом. Между звёздами парили птицы — не нарисованные, а словно живые, застывшие в вечном полёте. Соколы с расправленными крыльями, павлины с распущенными хвостами, маленькие певчие птички, которые, казалось, вот-вот запоют. Всё это было написано рукой мастера — каждое пёрышко, каждая складочка, каждая тень.
Люстра, свисавшая с этого неба, была размером с небольшой автомобиль. Тысячи хрустальных подвесок — слезами, цветами, звёздами — переливались всеми цветами радуги, отбрасывая на стены разноцветные зайчики. Свет был мягким, тёплым, живым — как будто внутри люстры горел не электрический свет, а маленькое, ручное солнце.
Стены — мраморные, с инкрустацией из золота и лазурита — были покрыты тончайшей резьбой. Цветы, птицы, арабская вязь — всё это переплеталось в замысловатые узоры, которые хотелось рассматривать часами. Между резными панелями висели картины — не репродукции, а настоящие, в тяжелых рамах из чёрного дерева. Аня узнала один из пейзажей — пустыня на закате, написанная маслом так реалистично, что, казалось, песок вот-вот посыплется с холста. Подпись в углу была на арабском, и имя художника ничего ей не говорило, но было ясно — это работа мастера с мировым именем.
Кровать. О, эта кровать!
Она была размером с добрую половину её московской квартиры. Изголовье было выполнено в форме древней ладьи — резное, из чёрного дерева, покрытое лаком, который блестел, как зеркало. Ладья плыла по волнам — это были не настоящие волны, а искусно вырезанные из того же дерева завитки, которые поддерживали матрас, придавая кровати вид парящей над полом. Над изголовьем был вырезан арабский полумесяц со звездой — символ, который здесь, в этой стране, значил больше, чем просто украшение.
Подушки. Их были сотни — маленьких и больших, круглых и квадратных, расшитых золотом и серебром, шёлковых и бархатных, с кистями и бахромой. Они лежали горой, создавая настоящее гнездо, в котором можно было зарыться с головой и чувствовать себя птенцом в уютном гнезде. Аня лежала на подушках — даже не на простынях, а прямо на мягком, как облако, ворохе из шёлка и бархата. Простыни под ней были из египетского хлопка — такого тонкого, что он почти не ощущался кожей. Одеяло — из верблюжьей шерсти, лёгкое, как пух, и тёплое, как материнские объятия.
Пол под кроватью был покрыт персидским ковром. Это была не просто ковёр — это было произведение искусства. Толщиной в палец, с ворсом таким густым и длинным, что ноги утопали в нём по щиколотку. Узоры — сложнейшие, с цветами, птицами, геометрическими фигурами — были вытканы из шёлка и золотых нитей. Ковёр был старым — Аня, как историк, это сразу поняла. Ему могло быть сто, а может, и двести лет. И стоил он, наверное, больше, чем всё, что она заработает за всю жизнь.
Аня медленно, боясь пошевелиться, повернула голову к окну.
Окно было огромным — от пола до потолка, в полстены шириной. Стекло было тонированным, снаружи казалось чёрным, изнутри — почти прозрачным. За окном открывался вид, от которого перехватывало дыхание.
Сад.
Это был не просто сад. Это был райский сад, сошедший с полотен средневековых миниатюристов. Пальмы — высокие, стройные, с зелёными веерами листьев — стояли ровными рядами вдоль мраморных дорожек. Между ними цвели кусты роз — красных, белых, жёлтых, розовых — таких огромных и пышных, что, казалось, они вот-вот лопнут от собственной красоты. Жасминовые беседки, увитые лианами, прятались в тени деревьев, обещая прохладу и уединение.
Фонтаны. Их было несколько. Главный фонтан — огромный, мраморный, в форме раскрытого цветка лотоса — бил прямо по центру сада. Вода в нём была такой чистой и прозрачной, что сквозь неё был виден каждый камешек на дне. Струи взлетали на высоту трехэтажного дома, рассыпаясь миллионами брызг, которые сверкали на солнце, как бриллианты. По бокам от главного фонтана были меньшие — в форме полумесяцев, звёзд, арабских узоров. Вода в них текла медленно, лениво, создавая музыку, которую хотелось слушать вечно.
Бассейн. Он был цвета бирюзы — не синий, не зелёный, а именно бирюзовый, как море в Таиланде на открытках. Вода в нём была подогретой — Аня видела лёгкий пар, который поднимался от поверхности. Вокруг бассейна стояли шезлонги из тикового дерева с белыми матрасами и навесами, защищавшими от солнца. Рядом с каждым шезлонгом — столик из того же дерева, с серебряным ведёрком для шампанского и хрустальными бокалами.
По саду ходили люди — в белых одеждах, плавно, бесшумно. Слуги. Их было много — человек двадцать, не меньше. Они поливали цветы, подрезали кусты, чистили фонтаны, разносили подносы с фруктами и напитками. Все двигались с такой грацией и сосредоточенностью, будто участвовали в священном ритуале.
Аня оторвалась от окна и посмотрела на себя. Сердце забилось где-то в горле.
На ней была сорочка. Не её собственная футболка, грязная и рваная, и не её джинсы, пропитанные потом и песком. Шёлковая сорочка — бледно-розовая, с кружевной отделкой на груди и рукавах. Ткань была такой тонкой, что она видела сквозь неё очертания собственного тела. Кто-то — какой-то незнакомец — раздел её, пока она была без сознания. Кто-то снял с неё всю одежду, вымыл её, одел в это… это бельё, которое было красивее и дороже, чем любое платье в её гардеробе.
— Нет, — прошептала она, хватая себя за плечи. — Нет, нет, нет!
Паника нахлынула мгновенно, как девятый вал. Она попыталась вскочить, но ноги запутались в простынях, и она рухнула обратно на подушки, разметав их в стороны. Комната закружилась — стены, потолок, люстра, ковёр — всё смешалось в один пёстрый, ослепительный водоворот.
— Кто-нибудь! — закричала она, и голос её прозвучал тонко, испуганно, по-детски. — Помогите! Помогите мне!
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти, смуглая, с чёрными, тронутыми сединой волосами, собранными в тугой пучок. На ней была длинная туника цвета слоновой кости с вышивкой, свободные шаровары и мягкие кожаные туфли без каблуков. Глаза у женщины были тёмными, глубокими, с сеткой морщин в уголках — следов бессонных ночей или пережитых бурь.
— Госпожа проснулась, — сказала она на русском с лёгким акцентом. — Как вы себя чувствуете?
— Кто вы? — Аня отползла к изголовью, прижимаясь спиной к резному дереву. — Где я? Почему на мне эта одежда?
— Меня зовут Фатима, — женщина сделала шаг вперёд, и в её движении было столько спокойствия и уверенности, что Аня на секунду замерла. — Я старшая служанка в этом доме. Вас одела я, когда вы были без сознания. Не волнуйтесь, никто вас не трогал.
— Не волноваться? — голос Ани сорвался на фальцет. — Меня раздели, пока я спала! Переодели в чужую одежду! Где мои вещи?
— Ваши вещи были испорчены, — Фатима покачала головой, и в этом жесте не было ничего угрожающего, только сожаление. — Песок, пот, кровь. Служанки их выбросили. Вам подберут новые.
— Я не хочу новые! — закричала Аня, и слёзы — злые, горячие — хлынули из глаз. — Я хочу свои! Я хочу домой! Я хочу позвонить маме!
— Тише, — Фатима подошла ближе и протянула руку, но Аня отшатнулась. — Тише, девочка. Криком ты ничего не добьёшься. Здесь все решает господин.
— Господин? Какой ещё господин? Это что, средневековье?
— Это дворец шейха Амира бен Рашида аль-Мактума, — Фатима произнесла имя с таким почтением, будто говорила о божестве. — Он нашёл тебя в пустыне на грани смерти. Он принёс тебя сюда, велел отмыть, накормить, вылечить. Ты обязана ему жизнью.
— Я не обязана ему ничем! — Аня вытерла слёзы тыльной стороной ладони — всё той же, содранной, но уже зажившей, покрытой свежей, розовой кожей. — Он мог отвезти меня в больницу! Вызвать полицию! Отправить в российское консульство!
— Мог, — спокойно ответила Фатима. — Но не сделал. Потому что ты ему понравилась. А когда шейху что-то нравится, он это берёт.
— Берет? — Аня почувствовала, как страх сменяется гневом — горячим, обжигающим, спасительным. — Я не вещь! Я человек! У меня есть документы, гражданство, права!
— Здесь твои права — это то, что скажет шейх, — Фатима вздохнула. — Я знаю, тебе сейчас страшно. И злишься ты тоже правильно. Но пойми: бороться с ним бесполезно. Единственный способ остаться в здравом уме — это принять ситуацию.
— Принять? — Аня рассмеялась — горько, истерично, с надрывом. — Вы предлагаете мне принять, что меня похитили?
— Я предлагаю тебе не умирать, — Фатима посмотрела ей прямо в глаза. — Потому что если ты будешь бороться, он сломает тебя. Я видела таких, как ты. Красивых, гордых, свободолюбивых. Они кричали, царапались, плевались. А потом их увозили в неизвестном направлении, и больше мы их не видели.
Аня замолчала. Гнев схлынул так же внезапно, как и нахлынул, оставив после себя только холодную, липкую пустоту. Она опустила голову на подушки и уставилась в потолок, на золотых птиц, которые парили в бесконечном полёте.
— Можно мне воды? — спросила она тихо.
Фатима кивнула, подошла к столику, на котором стоял серебряный кувшин, и налила воду в хрустальный стакан. Подала Ане. Та взяла, но пить не стала — просто держала в руках, глядя на своё отражение в хрустале.
Бледное лицо с зелёными глазами, обведёнными красными кругами. Растрепанные русые волосы, в которых уже не было песка — только дорогой шампунь с запахом кокоса и ванили. Веснушки на переносице, которые казались слишком детскими для такой взрослой, страшной ситуации.
— Сколько я спала? — спросила она.
— Около суток, — ответила Фатима. — Тебе вводили лекарства, ставили капельницы. У тебя было сильное обезвоживание и тепловой удар. Сейчас ты вне опасности.
— Спасибо, — слова вырвались сами собой, и Аня удивилась, что она вообще способна на благодарность сейчас. — Я хочу увидеть его.
— Шейха?
— Да. Пусть придет и объяснит мне, что происходит.
Фатима покачала головой.
— Он придёт, когда будет готов. А пока — отдыхай. Ешь. Пей. Восстанавливай силы.
Она хлопнула в ладоши, и в комнату бесшумно вошли две молодые служанки в таких же туниках, с подносами, полными еды. Там были фрукты — финики, инжир, виноград, манго, папайя — такие спелые и сочные, что сок капал с них на серебро. Лепешки — тонкие, горячие, с кунжутом и мёдом. Йогурт с фисташками. Сок — апельсиновый, свежевыжатый, в хрустальном кувшине. И чай — зелёный, с жасмином, в маленьком чайничке из белого фарфора.
— Ешь, — сказала Фатима, выходя. — Силы тебе понадобятся.
Аня осталась одна.
Она смотрела на еду, и желудок сводило от голода — зверского, первобытного, который заглушал даже страх. Но она не притрагивалась. Вместо этого она снова подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу.
Сад жил своей жизнью. Птицы пели. Фонтаны журчали. Слуги сновали по мраморным дорожкам, подметая уже идеально чистый песок. Вдали, у бассейна, она увидела девушек — красивых, молодых, в ярких платьях и купальниках. Они смеялись, купались, загорали. Кто-то читал книгу, кто-то листал телефон, кто-то просто смотрел на небо.
«Гарем», — подумала Аня, и от этой мысли её затошнило. — «Меня привезли в гарем. Как рабыню. Как… вещь».
Она отошла от окна, села на кровать и, закрыв лицо руками, заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на шёлк сорочки, на подушки, на простыни.
Она не знала, сколько просидела так — может, минуту, может, час. Но вдруг дверь открылась, и она почувствовала запах уда и дорогого табака.
— Не надо плакать, — голос был тем самым — низким, вкрадчивым, с хрипотцой. — Ты портишь свою красоту.
Аня подняла голову.
На пороге стоял он. Тот, кто нашёл её в пустыне. Шейх Амир.
Теперь, при свете дня, она рассмотрела его лучше. Ему было лет двадцать восемь — может, двадцать девять. Чёрные кудри, которые вчера казались ей просто тёмными, сегодня блестели, как вороново крыло, отливая синевой. Они лежали на плечах — небрежно, как будто он только что встал с постели. Но одет он был безупречно: белая кандура без единой складки, расшитая по вороту серебряной нитью. Сандалии на босу ногу. На запястье — массивные золотые часы. На безымянном пальце — печатка с тёмно-зелёным изумрудом.
Лицо у него было красивым той опасной красотой, которая притягивает и пугает одновременно. Высокие скулы, чёткая линия челюсти, прямой нос с едва заметной горбинкой. Губы — полные, но сжатые в тонкую линию, что придавало ему вид человека, который привык, чтобы его слушались. И глаза. Те самые — цвета виски с мёдом, янтарные, с золотыми искрами. Сейчас, при свете дня, они казались ещё ярче, ещё глубже. И ещё более пустыми.
— Вы, — прошептала Аня, отодвигаясь к изголовью. — Вы похитили меня? Это преступление!
Амир усмехнулся и неторопливо вошёл в комнату. Он двигался как большая кошка — плавно, грациозно, с ощущением собственной силы, которая не нуждается в демонстрации.
— Преступление? — он сел в кресло напротив кровати, не спрашивая разрешения. — Интересное слово. А что ты называешь преступлением? Спасти жизнь умирающей девушке? Дать ей кров, еду, воду, лекарства? Одеть в шёлк и кормить фруктами?
— Вы держите меня здесь против моей воли! — Аня сжала кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы. — Это называется похищением!
— Я спас тебе жизнь, — повторил он спокойно, и в этом спокойствии было что-то пугающее. — Твой долг — моя благодарность.
— Долг? — она почти смеялась, почти рыдала. — Я ничего вам не должна! Вы не имеете права держать меня здесь! Отпустите меня немедленно!
Амир посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом встал, подошёл к столу, взял финик с подноса и медленно, не торопясь, съел его. Аня смотрела на его длинные пальцы, на то, как он держит финик, как губы касаются сладкой мякоти. В этом было что-то неправильное, почти неприличное.
— Аня, — он произнёс её имя так, будто пробовал его на вкус. — У тебя красивое имя. Русское. Нежное. Как ты сама.
— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она, и голос дрогнул.
— У тебя в кармане были документы. Паспорт. Водительские права. И фотография — ты, твои родители и пожилая женщина, наверное, бабушка. На фоне ёлки.
— Вы рылись в моих вещах? — возмущение боролось в ней со страхом.
— Я изучил тебя, — поправил он. — Пока ты спала, я узнал о тебе всё. Тебя зовут Анна. Двадцать два года. Закончила исторический факультет. Работала гидом в Дубае. У тебя аллергия на пыльцу — у тебя опухли глаза, когда ты лежала в саду.
— Вы… вы всё это время были рядом? — прошептала Аня, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
— Не всё, — он улыбнулся, и улыбка была одновременно и обезоруживающей, и пугающей. — Но большую часть. Я хотел убедиться, что ты поправишься. А заодно — понять, кто ты.
— И кто же я, по-вашему? — спросила она с вызовом.
— Ты — та, кто заставил меня нарушить своё правило, — он встал и подошёл к окну, повернувшись к ней спиной. — Я не спасаю людей в пустыне. Пустыня жестока, но справедлива. Если человек заблудился — значит, Аллах так решил. Я не вмешиваюсь.
— Но со мной вы вмешались.
— Да, — он повернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то, похожее на огонь. — Потому что когда я увидел тебя — полуживую, грязную, но всё равно красивую — я понял: ты не просто человек. Ты — знак. Подарок. Судьба.
Аня почувствовала, как сердце забилось быстрее. Не от страха — от чего-то другого, чего она не могла объяснить. От адреналина? От злости? Или от того, что в его словах, пусть безумных, была какая-то жуткая, дикая правда?
— Вы сумасшедший, — сказала она тихо. — Вам нужен психиатр.
— Может быть, — он засмеялся, и смех его был молодым, почти мальчишеским. — Но это не меняет фактов. Ты здесь. Ты жива. И ты останешься здесь до тех пор, пока я не решу иначе.
— Я требую позвонить родителям! — выкрикнула Аня, вскакивая с кровати. Сорочка распахнулась, открывая плечи и ключицы, и она поспешно запахнулась, чувствуя, как краснеет. — Это моё право!
Амир посмотрел на неё сверху вниз — он был выше почти на голову — и покачал головой.
— Сначала ты должна понять, где оказалась, — сказал он мягко, почти нежно. — Ты во дворце шейха Амира. Здесь нет законов, кроме моих. Я — и судья, и палач, и милость. Я могу сделать тебя королевой. И могу стереть в пыль.
— Угрожаете?
— Предупреждаю, — он сделал шаг к ней, и она попятилась, упираясь спиной в стену. — Не пытайся сбежать. Сад охраняется. Дворец — тем более. В пустыне ты умрёшь, и на этот раз я не приду на помощь.
Он подошёл так близко, что она чувствовала жар его тела, запах уда и табака, слышала его дыхание — ровное, спокойное, как у человека, который привык получать желаемое.
— Не трогай меня, — прошептала она, и в шепоте этом не было силы — только страх и отвращение.
— Не трону, — он отступил на шаг, и улыбнулся той самой хищной улыбкой. — Пока ты сама не попросишь.
— Я никогда не попрошу.
— Посмотрим, — он направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся. — Аня. Добро пожаловать в рай. Или в ад. Это зависит только от тебя.
Дверь закрылась. Аня сползла по стене на пол, обхватила колени руками и заплакала — громко, навзрыд, не скрываясь. Она плакала о себе, о маме, о своей дурацкой мечте заработать на квартиру, о ящерице, которая завела её за бархан, о пустыне, которая чуть не убила её, но подарила этот кошмарный дворец с золотыми птицами на потолке.
«Я здесь одна, — думала она, заливаясь слезами. — Я совсем одна в этом проклятом месте. И никто меня не найдёт. Никто».
Продолжение найдете здесь:
Я стараюсь для вас, работаю каждый день без выходных и перерывов, ущемляя себя в отдыхе. И вы, пожалуйста, постарайтесь для меня. Кто может - поблагодарите ДОНАТОМ, кто не может - хотя бы комментарием. Для развития канала важна ваша активность!
Начало здесь:
P.s С любовью, Виктория)