Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 22
Пока мы неспешно идём по пыльной, сонной от полуденного зноя центральной улице села, я постоянно, как заведённый, бормочу себе под нос, словно мантру: «Нурлан Ашимович, Нурлан Ашимович, Нурлан Ашимович», чтобы наконец-то намертво запомнить, как же правильно зовут этого загадочного участкового. Для моего русского, привыкшего к Иванам да Петрам уха и языка его экзотическое имя и отчество – настоящая фонетическая загадка, головоломка, которую с ходу и не выговоришь.
Хотя, если честно, имена бывают и куда более заковыристые, чем у нашего старлея. Взять хотя бы Ыбырая Сатыбалдыевича Нурмагамбетова – я однажды видел такую фамилию на дверной табличке в каком-то областном учреждении, куда заходил с отцом, и даже ради смеха записал в блокнот, чтобы потом дома потренироваться выговаривать.
Хотя чего тут смешного, я, положа руку на сердце, сам до сих пор толком не понимаю. Меня ведь с пелёнок растили и воспитывали в духе глубокого, искреннего уважения ко всем без исключения народам, дружно населяющим наш многонациональный, великий Советский Союз. Но не могу не признаться честно, хотя бы самому себе: порой некоторые заковыристые ФИО звучат для непривычного слуха так забавно и непривычно, что трудно удержаться от невольной улыбки.
– Ты чего там всё бормочешь себе под нос, как шаман перед камланием? Молишься, что ли? – с добродушной, чуть насмешливой улыбкой спрашивает участковый, пока мы размеренно шагаем мимо покосившихся плетней.
– Нет, я вовсе не молюсь, просто… – тушуюсь, краснею и запинаюсь, потому что признаваться в своём глупом занятии откровенно стыдно, а врать, как назло, не люблю и не умею.
– Просто что? – с интересом, но без напора упорствует старлей, явно заметив моё смущение.
Я обречённо выдыхаю, решившись:
– Повторяю про себя ваше имя и отчество. Чтобы запомнить как следует.
– Зачем это? – он удивлённо, даже слегка озадаченно поднимает свои тонкие, как ниточки, чёрные брови.
– Чтобы не дай бог не ошибиться, когда мне придётся к вам официально обращаться.
Участковый неожиданно звонко, заливисто смеётся – открыто, совсем по-мальчишески.
– Да брось ты, ей-богу! Меня тут все местные знаешь, как проще зовут, по-свойски?
Я молча мотаю головой, ожидая разгадки.
– На самый обычный русский манер – Николай Антонович. И никаких проблем, привыкли уже.
Теперь настаёт моя очередь неподдельно удивляться. Но спрашивать напрямую, почему придумали именно такой вольный перевод, я, конечно, не буду – чтобы невзначай не обидеть человека, не задеть его национальную гордость. Только…
– Мне почему-то кажется, что это неправильно, – тихо, но твёрдо говорю я милиционеру.
– Почему же неправильно? Я давно привык, не обращаю внимания. У меня вон маму родную зовут Тлекше Уразалиева, так её всю жизнь, сколько себя помню, зовут просто Капа. Для всех.
– Капа? – переспрашиваю я, не веря ушам.
– Ну да. Вроде как Капитолина, только сокращённо – Капа. И ничего, отзывается, не обижается.
– Но почему, зачем? – я искренне не понимаю этой странной традиции переиначивать имена.
Старлей лишь неопределённо, философски пожимает худыми, костистыми плечами:
– Да я как-то за всю жизнь ни разу об этом не задумывался. Хотя… вот ты, к примеру, полностью Константин, верно? А как тебя дома родители обычно зовут?
– Костя или Костик. А бабушка ласково – Котей, – признаюсь я.
– Вот видишь, сам ответил на свой вопрос, – и он снова смеётся, но теперь уже вместе со мной.
Мы доходим до приземистого, добротного здания, над облупившимся фасадом которого гордо развевается на жарком ветру алое знамя. Рядом с массивной дверью, слева от косяка, красуется строгая табличка: «РСФСР. Правление колхоза «Имени XXI съезда КПСС» Пятибугоринского сельского совета Новоозёрского района Волгоградской области». А справа приколочена другая, поменьше: «Гострудсберкассы СССР. Сберегательная касса № 8065/043». Вот оно, значит, где всё и случилось.
– Вот и пришли, Костик, – говорит старлей, останавливаясь и поправляя фуражку.
Мы проходим внутрь, в небольшую, прохладную и полупустую прихожую. Налево – вход в правление колхоза, направо – собственно Сберкасса. Идём туда. Ничего особенного внутри нет, хотя выглядит она совсем иначе, чем в городе. В городе это обычно просторное помещение, разделённое стеклянной перегородкой с окошечками для приёма посетителей. В одной половине – клиенты, в другой – сотрудницы учреждения.
Здесь всё устроено гораздо проще, по-домашнему: два простых канцелярских стола, на них – старенькие деревянные счёты с костяшками, две немолодые женщины в скромных ситцевых платьях что-то сосредоточенно пишут в толстых амбарных тетрадях. Посетителей совсем мало, всего четыре человека: три сухонькие, древние старушки в белых платочках и один согбенный дед с клюкой. Завидев нас – милиционера с собакой и мальчишку-помощника, – они смотрят с огромным, жадным интересом, забыв о своих делах.
– Что мы тут, собственно, делаем? – спрашиваю я шёпотом участкового, наклонившись к его плечу.
Он в ответ прикладывает указательный палец к своим губам. Молчи, мол, не задавай лишних вопросов при посторонних. Я понимающе киваю, закусив язык.
– Давай, помощник, приступай, – говорит мне старлей нарочито громко, чтобы все присутствующие непременно услышали. – Подключай свою специально обученную ищейку к делу.
Я сразу догадываюсь, зачем милиционер позвал меня с собой и устроил этот маленький спектакль. Всё просто и понятно: с помощью Найды будем демонстративно делать вид, что ищем следы преступника. Ну, или какие-то важные, как в детективных романах пишут, невидимые глазу зацепки. Собака моя после привычной команды «Ищи!» с деловым, сосредоточенным видом старательно обнюхивает побледневших сотрудниц Сберкассы, замерших за своими столами, потом – посетителей, которые тоже боятся пошевелиться и дышат через раз. Затем Найда, ведомая своим чутким носом, проходит в соседнюю комнату, где обнаруживается опечатанный сургучом массивный железный сейф – то самое место преступления.
После того как все помещения были добросовестно проверены, мы выходим наружу, на свежий воздух.
– Вот что, Костик, – говорит участковый, закуривая. – А теперь будем терпеливо ждать, когда по селу слухи быстро поползут. Мол, приезжал специальный сыщик с обученной собакой, теперь уж точно милиция в два счёта отыщет вора и посадит.
– А вдруг не сработает этот ваш психологический трюк? И долго ждать придётся?
– До вечера максимум. Те три старухи, что ты видел внутри, – самые отчаянно болтливые во всех Пятибуграх, это я тебе как участковый точно говорю. Сейчас выйдут оттуда и разнесут по всему селу через своё сарафанное радио. Так что сработает, будь уверен. Ну, а мы пока с тобой пойдём в местную столовую. Надо тебя, как ценного помощника, обедом накормить по всем правилам гостеприимства.
Столовая в селе оказалась такая же простенькая и бесхитростная, как и всё здесь, в Пятибуграх, – только ещё проще, без городских излишеств. Вместо длинной блестящей дорожки с направляющими из нержавейки, по которой в нашей заводской столовке полагается катить поднос, самостоятельно накладывая себе еду, чтобы в конце пути дойти до кассы и оплатить, – здесь просто окошко раздачи в стене, как в поезде. Старлей подошёл, поздоровался за руку, даже немного пококетничал с пышной поварихой, которая расплылась в довольной улыбке. Потом поставил на пластмассовый поднос тарелку наваристого борща, макароны с котлетой, салат из свежих помидоров и стакан компота. Ну и ржаной хлеб, конечно же, – два толстых ломтя. Всё это хозяйство он перенёс до ближайшего свободного столика и кивнул мне:
– Ешь давай, не стесняйся.
Потом проделал всё то же самое для себя, и вот мы уже сидим и молча обедаем, а я про себя с удивлением замечаю, что и первое, и второе здесь такие же невероятно вкусные, словно их моя собственная мама дома готовила. А хлебушек! Удивительно вкусный, просто объедение. Ароматный, мягкий, тёплый ещё, кажется, только что из печи. Такого в городе ни за какие деньги не купишь, хоть все булочные обойди. И даже обычный компот из сухофруктов мне здесь отчего-то очень понравился. А уж Найда, так та и вовсе была на седьмом небе от счастья: ей сердобольная пухлая повариха вынесла в отдельной миске какие-то мясные объедки, и дворняжка моя так налопалась, что потом стала переваливаться с боку на бок, еле волоча живот.
Мы вышли из столовой, сытые и довольные, и старлей привычным жестом достал из кармана пачку сигарет. Протянул мне.
– Спасибо, не курю.
– Спортсмен, что ли?
– Нет, просто не нравится вкус и запах.
– Бывает, – пожал плечами участковый и стал курить, глубоко и с видимым, почти чувственным удовольствием затягиваясь, щурясь от дыма. – А я вот пристрастился, понимаешь, ещё в четырнадцать лет, пацаном совсем, и никак отвыкнуть не могу.
– И ни разу не пробовали бросить?
– Ну почему же. Однажды целых четыре года не курил ни одной сигареты. Это когда меня в армию на флот призвали. На Северный.
– Вас?! – изумлённо вырывается у меня, и я тут же понимаю, что ляпнул лишнее. Ну да, живёт себе Нурлан Ашимович Гаппаров в степной, засушливой местности, по национальности он чистый казах, и таким, вроде как, что делать на море? «Он же наверняка и плавать-то толком не умеет», – мелькнула у меня глупая, стереотипная мысль. Мне тут же стало стыдно до чёртиков. Я опустил глаза в землю.
– Меня, – совершенно спокойно, без тени обиды отвечает старлей. – Я перед армией в школу ДОСААФ ходил, на корабельного сигнальщика выучился. Потому и попал прямиком на флот, по специальности. Так вот там, на корабле, в долгих походах, достать курево было страшно трудно, почти невозможно. Вот и бросил поневоле. Ну, а когда на дембель вернулся, на гражданку, опять стал дымить, как паровоз.
– Скажите, а вам когда-нибудь... стрелять приходилось? – я осторожно киваю на пистолет в потёртой кожаной кобуре, висящей на боку милиционера.
– Бывало пару раз. Но только в воздух, – улыбается он. – Вот послушай одну историю.
Мы как раз дошли до покосившейся скамейки возле чьего-то добротного дома, утонувшего в густом саду, и сели в глубокой, спасительной тени высокого серебристого тополя. Жарко сегодня неимоверно, солнце печёт, словно в аду.
– Я как-то раз еду на мотоцикле из одного села в другое, по делам. Проезжаю мимо старенького «Москвича-408». Гляжу: бедолага еле-еле тащится, перегруженный под завязку. На крыше – мешки, в салоне – мешки, даже багажник открыт и тоже весь набит до отказа какими-то овощами. Проехал мимо и крепко задумался: чья такая машина? В селе, откуда я только что выехал, таких машин ни у кого нет, я всех наперечёт знаю. Может, в гости к кому-то приезжал? Набрал у родни овощей – и домой? Но городским столько никогда не надо, даже самым запасливым. Мешок, ну максимум два картошки и лука – и всё, больше не берут. А тут целое состояние.
Решил развернуться, догнать, спросить, кто такой и куда путь держит. Останавливаю. За рулём сидит толстый джигит с усами, как у Будённого, сильно небритый, потный. Меня в форме увидел – осклабился, занервничал. Я смотрю на него и думаю: не припомню у местных жителей таких «родственников». В том селе одни казахи, русские да татары живут. Кавказцев – ни одного. Но мало ли, бывает.
Требую документы. Проверяю. Оказывается, житель Дагестана, издалека приехал. Задаю простые вопросы: к кому именно приезжал в то село? По какой надобности? Он сидит, потеет, глазками туда-сюда – явно врёт, нервничает. Понимаю: что-то тут нечисто. В лоб спрашиваю: «Откуда овощи?» Он мне: так и так, был у друга, он мне подарил от души. Спрашиваю фамилию друга. Кавказец мнётся. Называет пару фамилий, а я-то знаю – таких в том селе отродясь нет! У меня же всё местное население наперечёт, работа такая.
Прошу выйти из машины, показать, что там, в мешках. Выходит нехотя, мнётся. А потом вдруг лезет в карман, достаёт оттуда целую пачку денег и говорит мне: «Командир, слушай, давай договоримся по-хорошему, а? Я тебе сто рублей, и ты меня отпускаешь, забываешь?» Смотрю на него в упор и говорю: «Это ты что же, гражданин хороший, собрался дать взятку милиционеру при исполнении?» Он решил, что это не отказ, а я просто жадный. Отслюнявливает ещё две сотни и нагло протягивает мне. Ну, тут я не выдержал…
«Взяли ведь, да? – чуть не срывается у меня с языка. – Это же триста рублей! Новый цветной телевизор купить можно!» – но я вовремя прикусываю язык и молчу.
– Заломил ему руку и толкнул к машине – арестовывать. А он вывернулся, боров здоровый, дал мне под дых и прыг в машину. Я пока в себя пришёл, прокашлялся, время ушло. Потом прыгнул в свой «Урал» и в погоню. Рассудил просто: дорога тут одна, некуда ему деваться. Так и вышло: нагоняю километров через пять. Он давай петлять, чтобы я не обогнал и не преградил ему путь. Кричу, чтобы остановился, – бесполезно. Вот тогда и пришлось табельным оружием воспользоваться. Стрельнул пару раз в воздух, он и затормозил.
– А дальше что было?
– Отвёз в отделение, конечно. Там его приняли, хотя ругался знатно. Обещал то посадить, то зарезать, когда вернётся.
– А вы?
– А что я? За годы службы всякого наслушался, – улыбается старлей. – Привык. Как говорится, собака лает, а караван идёт. Посадили его – вором оказался. Ездил по колхозным полям, набирал сколько хотел и на рынок продавать.
Участковый замолчал, и я только теперь заметил, что всё то время, пока он мне увлечённо рассказывал свою историю, его узкие, прищуренные глаза, которые на ярком солнце превратились в две тонкие щёлочки, пристально, профессионально смотрели по сторонам, оценивая оперативную обстановку.
– Ну, а теперь пойдём, пожалуй, ещё немного прогуляемся для порядка, – сказал вдруг милиционер, поднимаясь, и мы пошли по селу, изнывая от испепеляющей жары. Но, несмотря на зной, мне было невероятно, захватывающе интересно. Вдруг участковый ещё что-нибудь расскажет из своей богатой практики?