Решение принято.
От лица Глеба Гордеева.
Время для Глеба в эти дни вело себя странно — то бежало галопом как гнедой, то тянулось резиной, липкой и бесконечной.
Когда он работал , красил стены, месил шпаклёвку, клеил обои, часы летели незаметно. Руки помнили каждое движение, спина ныла от напряжения, но в этом физическом труде было что-то успокаивающее. Мозг отключался, оставались только стена, валик, ведро с клеем. И тишина, нарушаемая лишь редкими окриками отца: «Глеб, подай-ка уровень!», «Сын, ровнее держи!».
Но стоило лечь в кровать , и время останавливалось. Он ворочался, смотрел в потолок, прислушивался к сверчкам за окном, и минуты ползли как черепахи. Мысли лезли в голову плотным роем, не давая уснуть. Мысли о ней. О свадьбе. О месяце, который тает как снег на солнце.
Родители неожиданно решили сделать ремонт в его комнате.
— Пока ты здесь, — сказала мать как-то утром, разливая чай по кружкам. — Помоги. Всё равно уже обои старые, мебель ещё твоя школьная. Привезли тогда, так с стоит .Что за ерунда? Тебе двадцать четыре , а комната как у подростка.
— Мам, я приезжаю раз в год, — попытался возразить Глеб. — Зачем?
— Затем, что мы тут живём. И хотим, чтобы у сына был нормальный угол. Поможешь — не развалишься.
Отец только крякнул в знак согласия. Дед Василий с крыльца добавил: «Не спорь, внук. С бабами бесполезно».
И Глеб подчинился. В конце концов, это было лучше, чем сидеть без дела и сходить с ума.
Он красил, шпаклевал, клеил. Чистил стены от старых обоев, выносил мусор. Работал с утра до вечера, падая с ног от усталости. И в какой-то момент поймал себя на мысли, что ему это даже нравится. Простая, понятная работа, где виден результат. Загрунтовал — стена серая. Покрасил — белая. Поклеил обои , и комната преображается на глазах.
А обои он выбрал сам. Неожиданно для себя.
Мать показала несколько образцов, скучные полоски, скучные клетки, скучные абстракции. Глеб листал каталог и не видел ничего, что зацепило бы взгляд. Пока не перевернул страницу.
Ромашки с васильками.
Белые лепестки, жёлтые серединки, синие звёздочки васильков. Полевой букет, рассыпанный по нежно-зелёному фону. Просто, по-деревенски, почти наивно.
— Это, — сказал Глеб, ткнув пальцем в образец.
— Сынок, — удивилась мать. — Ты серьёзно? Ромашки? Ты же у нас боевой офицер. Мальчик.
— Серьёзно.
Он не стал объяснять, почему. Мать не поняла бы , или поняла бы слишком хорошо. Но Глеб помнил. Всё помнил.
Мира любила полевые цветы. Не розы, не гладиолусы, не хризантемы, которые дарил ей отец по праздникам. А ромашки. Простые, скромные ромашки с васильками. Однажды, в одиннадцатом классе, она сказала ему, когда они шли из школы мимо луга: «Смотри, как красиво! Белое и синее. Как небо с облаками. Или как мои глаза — белок голубоватый, а радужка синяя».
Он запомнил.
Когда обои наклеили, и комната преобразилась, Глеб лёг на пол посредине и посмотрел вверх. Получилось так, будто лежишь в ромашковом поле, над тобой бело-синее небо, и только синь вокруг. Он закрыл глаза и представил, что она рядом. Что они лежат так вдвоём и молчат. И ему хорошо. Хорошо, что она просто рядом.
Ремонт закончился не только обоями. Родители заставили его поменять и мебель. Вместо старой скрипучей кровати, на которой он спал с пятнадцати лет, и обшарпанного шкафа, который помнил ещё деда, купили новый гарнитур. Белый, с огромной кроватью , такой, что можно было ворочаться всю ночь и не бояться свалиться.
Глеб смотрел на эту кровать и думал: «Для кого? Я приезжаю раз в год, мне и раскладушки хватило бы».
Но мать настояла. И отец не возражал. А дед с бабкой одобрительно кивали.
Зато ни мать, ни отец, ни деды, ни бабушки ни разу за эти дни не спросили его о планах. О личной жизни. О невесте. Словно решили эту тему занести в чёрный список , запретить, обойти стороной, никогда не касаться.
Глеб знал почему. Они видели его тоскующий взгляд. Слышали, как он по ночам ходит по комнате. Догадывались почему. Но молчали. И это молчание было тяжелее любых расспросов.
Глеб помнил тот день. Май. Аэропорт. Толпа спешащих пассажиров, голос диктора, объявляющий рейсы, и стеклянные двери, ведущие в небо.
Он приехал проводить её. С букетом. Не с розами, не с гладиолусами , с ромашками. Полевыми, простыми . Стоял и смотрел, как она подходит к стойке регистрации, сдаёт багаж, берёт посадочный. А потом оборачивается и видит его.
Она подошла. Молча. В её глазах — боль, которой он не замечал раньше.
— Зачем ты пришёл? — спросила она тихо.
— Проводить.
— Проводил. Иди.
Он протянул букет. Она взяла.
И вдруг начала гадать. Отрывать белые лепестки один за другим, шевеля губами: «Любит — не любит, любит — не любит...»
Глеб стоял ни жив ни мёртв. Он мог крикнуть: «Люблю! Люблю, дура!» — но что-то сжало горло. Гордость? Страх? Понимание, что они оба не готовы уступить?
Последний лепесток.
Она поднесла его к губам, прошептала: «Не любит...»
И подняла глаза. В них уже не было боли. Только лёд.
— Не любишь! — бросила она букет ему в руки, развернулась и пошла к выходу на посадку, не оглядываясь.
А он стоял с ромашками, смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то умирает. Не любовь — вера.
Она не оглянулась. Ни тогда, в аэропорту. Ни за шесть лет, что прошли после.
Глеб сжал кулаки, отгоняя воспоминание. Старая боль не утихала , она просто ждала своего часа. И теперь, когда час пробил, рвалась наружу с новой силой.
А потом позвонил Димыч.
Короткий разговор, который перевернул всё.
— Она вернулась, — сказал друг. — В городе. Лена виделась с ней. Свадьба через десять дней, но Мира дома. Одна. В своей квартире. Сергей где-то по делам, родители на взводе, подготовка идёт полным ходом. А она... Лена говорит, как тень. Не живёт — существует. Радости нет в ней.
Глеб слушал и не дышал.
— Что думаешь делать? — спросил Димыч.
Глеб молчал несколько секунд. Потом ответил — негромко, но так, что в голосе зазвенела сталь:
— Если не удастся поговорить до свадьбы , я её просто сорву. Не отдам я никому свою Мирославу. И будь что будет. Пусть сопротивляется, кричит, ненавидит... Залюблю, зацелую, реанимирую её любовь. Не будь я Гордый!
Димыч на том конце провода присвистнул.
— Это серьёзно?
— Серьёзней некуда.
— Тогда готовься. Я тут с Леной посоветовался. Кира в деле. Охрана у Волынских — бывшие военные, но есть нюансы. Надо продумать всё до мелочей. Приезжай.
— Приеду. Но сначала — мужики. Я уже звонил. Барс и Череп через три дня будут.
— Те двое? — Димыч знал их по рассказам. — Зверьё. С ними хоть президента украсть можно.
— И не такое крали, — усмехнулся Глеб. — Жди.
Он отключился и вышел на крыльцо. В станице вечерело, солнце клонилось к Дону, окрашивая воду в золото. Глеб смотрел на закат и думал: «Десять дней. Успею».
Друзья объявились через два дня, а не через три . На своих мощных вороных. Внедорожники перекрыли проезд к дому.
Барс и Череп. Те, с кем он прошёл училище, огонь, воду и все медные трубы. Те, кто прикрывал его спину в Сирии, кто вытаскивал раненого из-под обстрела, кто делил последний глоток воды в горах. Боевые друзья. Братья, которых не выбирают , которых даёт жизнь и война.
Глеб встретил их на въезде в станицу.
Череп — Григорий Черепанов. Сибиряк, здоровяк под два метра ростом, с плечами, которые не влезали в стандартные дверные проёмы. Лысый, с тяжёлой челюстью и внимательными глазами под густыми ресницами, которые видели всё. Он одним своим видом наводил панику на кого угодно, а уж его кулак... Глеб видел, как Череп одним ударом выбивал дверь, которую ломали тараном. Тихий, неторопливый, спокойный и надежный как скала.
Барс — позывной он получил за фамилию Барсов, но это было слишком банально. Он был и по сути настоящий Барс ,поджарый, жилистый, с быстрыми движениями и цепкими серыми глазами. Ум, стратег, снайпер от бога. И голова в технике — компьютеры, электроника, всякие хитрые штуки. Он любил запускать самолётики с камерами и каждый раз радовался как ребёнок, когда очередная модель взлетала выше предыдущей.
— Гордый! — Череп шагнул вперёд, и Глеб утонул в медвежьих объятиях. Хрустнули рёбра, но он не жаловался. — Здорово, брат.
— Здорово, Гриша.
Барс подошёл следом, протянул руку , пожатие короткое, крепкое, по-мужски.
— Слышали, у тебя тут война личного фронта, — усмехнулся он. — Рассказывай.
Глеб ввёл их в дом, налил по кружке чая, усадил за стол. И рассказал. Коротко, по-военному: без лишних эмоций, только факты. Школа, любовь, расставание. Шесть лет. Её свадьба уже через семь дней. И его решение — отбить, украсть, не отдать.
— Мужики! — закончил он. — Вы мне нужны.
Череп допил чай, поставил кружку, посмотрел на друга. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Гордый! Ты в какое дерьмо тагда вляпался? Мозги совсем вытекли? Отпустить добровольно! Ну ты... — хмыкнул Череп, но без осуждения. Скорее с интересом.
— В самое сладкое, — ответил Глеб. — В жену будущую. Чужую пока. Знаю, что му...ак. Надо исправлять.
Барс усмехнулся, покачал головой.
— Значит, так. Мы с Грихой в отпуск ехали. К родителям, хотели на море. — Он сделал паузу, потом махнул рукой. — Но помощь товарищу — святое. Особенно такому му...ку . Сворачиваем маршрут. Меняем.
— Я не просил вас отказываться от...
— Заткнись, — перебил Череп спокойно. — Ты бы за нас в огонь бросился? Бросился. И мы бросимся. Даже если там не огонь, а баба с голубыми глазами. Мы ж...за любой кипишь с дракой особенно. — Он подмигнул . На его суровом лице это выглядело комично. — Говори, что надо.
Мужики без лишних вопросов поменяли курс отпуска. Вместо южного побережья — Центральная Россия. Вместо пляжа и моря — операция под кодовым названием «Невеста».
Договорились в ночь выехать в город потерянной любви Гордого. Димыч уже готовился к приёму , освобождал гараж, проверял машины, договаривался с нужными людьми. Квартиру намыл , холодильник загрузил. Сам решил к Лене переселиться, а свою берлогу другу. У каждого из друзей уже были предложения о том, как помочь этим двум баранам , как они назвали Глеба и Миру. Барс предложил отключить камеры, Череп — решить вопрос с охраной «по-тихому», Димыч — организовать транспорт и пути отхода.
Глеб слушал и понимал: это уже не его личная авантюра. Это общее дело. И отступать нельзя.
Перед отъездом он позвонил командиру в часть.
Разговор был коротким и жёстким.
— Товарищ подполковник, разрешите обратиться.
— Слушаю, Гордеев.
— Прошу продлить отпуск. По семейным обстоятельствам. — Глеб помолчал, подбирая слова. — Нужно решить вопрос... личного характера.
Подполковник хмыкнул. Он знал Глеба и понимал, что если этот капитан просит , значит, действительно надо.
— Семейные обстоятельства, говоришь? Жениться, что ли, собрался?
— Так точно, — ответил Глеб, хотя ни в чём ещё не был уверен.
— Ну, с Богом. Недельку даю. Потом бюллетень оформишь , устал, мол, нервы, всё такое. Устал-то не врёшь, по голосу слышу. — Командир вздохнул. — Возвращайся с женой. А не привезёшь — премии лишу. И с квартирой...сколько можно по общагам шариться! Все подготовим. С тебя...ну ты знаешь.
— Есть, товарищ подполковник! Все будет! Спасибо!
— Отбой.
Глеб отключился и улыбнулся. Командир — старый вояка, но сердце у него доброе. Знает, что такое любовь. Сам свою жену обожает. Считает главным генералом. И бронированным тылом.
Собрал вещи. Самый минимум: рюкзак, смена белья, аптечка, нож (без него он уже не выходил из дома), заряженный телефон. Зарядку .Комуфляж. Больше ничего. И главное — документы.
На рассвете он заправил своего «гнедого» — чёрный внедорожник стоял у ворот, переливаясь лаком в лучах восходящего солнца. Глеб провёл рукой по капоту, проверил давление в шинах, залил полный бак. Машина была готова. Он был готов.
Родные вышли провожать ребят всем двором. У них теперь три дома на одной территории.
Бабушки обе, и баба Нюра, и баба Зина , молча перекрестили их . Три раза. Размашисто, по-старинному. У бабы Нюры на глазах блестели слёзы. Баба Зина просто погладила по щеке внука шершавой ладонью, ничего не сказала , и так всё ясно.
Мать прижималась к нему, не отпускала. Потом отстранилась, поправила воротник куртки.
— Ты там... это... — начала она и замолчала. Слова застревали. — Возвращайся.
— Вернусь, мам. С победой.
Она всхлипнула и отошла.
Деды и отец подошли следом. Дед Вася пожал руку всем — крепко, по-мужски. Глаза у деда были серьёзные, даже суровые.
— С Богом! — сказал он.
Отец добавил тихо, чтобы никто больше не слышал:
— Ты Гордеев. Не посрами фамилию.
— Постараюсь, батя.
Дед Гриша , мамин отец , просто кивнул и хлопнул внука по плечу. Он мало говорил, но этот кивок означал: «Верю. Давай».
И последнее напутствие — общее, от всех:
— Ждём с победой!
Глеб сел за руль, завёл двигатель. «Вороной» рыкнул довольно, будто понимал, что начинается что-то важное. Машина выехала со двора, обдала пылью палисадник.
В зеркале заднего вида махали платками бабушки. Мать утирала слёзы фартуком. Отец с дедами стояли ровно, как на параде.
Глеб выжал газ. Череп и Барс пристроились сзади на своих гнедых.
Впереди была дорога. Восемь часов и он в городе. В городе, где живёт она.
Утром...утром он вернется в прошлое.
«Держись, Мира, — подумал он, глядя на убегающую назад станицу. — Я еду. Не бойся. Твой Гордый уже в пути. Жди. Готовься!».
Луна поднималась над Доном, звезды купались в реке.
Новая глава начиналась.
И никто не знал, чем она закончится , даже он сам, Гордый .