Аэрофлот, рейс 731.
Мирослава Волынская.
Самолёт тряхнуло так, будто кто-то на небесах решил проверить шасси на прочность.
Мирослава Волынская, 24 года, наследница многомиллионного бизнеса, кандидат наук по восточной экономике (диплом ещё не забрала, но это техническая деталь), и просто девушка с лицом с обложки Vogue, если бы Vogue снимал офисный стресс, — подавила желание перекреститься.
Она не верила в бога. Она верила только в себя. И в судьбу. Чуть - чуть.
Но в турбулентность верила свято.
— Уважаемые пассажиры, наш самолёт начинает снижение к аэропорту назначения. Просим вернуться на свои места и пристегнуть ремни, — разлилось по салону сладким сиропом голос стюардессы.
— Наконец-то, — выдохнула Мира и потянулась, хрустнув позвоночником.
Четырнадцать часов полёта. Четырнадцать часов, если считать от Сеула до Москвы. Плюс пересадка в Шереметьево, плюс два часа до родного города. Итого — она в пути почти сутки. Глаза слипались, в висках стучал джаз, а во рту было ощущение, что там переночевал верблюд, и не один, а целым караваном. Или Хэчи ,Тигр — один из ключевых символов корейской культуры.
Но она , Мирослава Волынская , не позволяла себе выглядеть как «чучело». Так сказала бы Кира.
Поправила идеально выглаженную белую блузку (да, после 14 часов она всё ещё идеальна — хак от миллионеров: покупать хлопок по тысяче долларов за метр), провела рукой по волосам — густая копна шатенки, спадающая на плечи, и достала маленькое зеркальце.
Оттуда на неё смотрели уставшие голубые глаза (результат переговоров с корейскими конгломератами) и идеально накрашенные ресницы.
«Сойдёт», — решила Мира.
Настоящая леди должна выглядеть так, будто только что вышла из спа-салона, даже если её вырвало в пакет (не вырвало, но было близко).
Самолёт заходил на посадку. За иллюминатором поплыла знакомая картина: бесконечные поля, перелески, крыши частных домов, а потом многоэтажки, бетон, пробки. Город-миллионник в трёх часах от столицы. Родной город, который она не видела два года.
А до этого — пять лет учебы за границей. Четыре года в Европе, потом год в Азии.
Домой она приезжала только на рождество и на день рождения отца и мамы. Как хорошая дочь, которая делает вид, что скучает.
Скучала ли она? Мира честно не знала.
По городу — да. По запаху сирени в мае, по снегу, который хрустит так вкусно, что хочется его есть (она ела, в детстве), по набережной, где они с… стоп.
Мира резко оборвала мысль.
Не сейчас. Вообще никогда!
Отец говорил: «Эмоции — это роскошь, которую бизнесмен не может себе позволить». А она сейчас не просто бизнесмен. Она — наследница.
Самолёт коснулся полосы. Тряска, рев реверсов, и мир за окном превратился в мутное месиво. Пошёл дождь. Конечно, дождь. Это же Центральная Россия, май. Тут либо дождь, либо снег, либо солнце, которое убивает наповал.
— Спасибо, что выбрали «Аэрофлот», — пропела стюардесса.
Мира поднялась, достала с багажной полки свой верный кожаный чемодан (Hermès, подарок матери на совершеннолетие, и не смейте её осуждать) и направилась к выходу. В проходе какой-то мужчина с пузом, выпирающим из рубашки, попытался её обогнать.
— Извините, — сказала Мира ледяным тоном, которым умела замораживать кофе на расстоянии.
Мужчина отшатнулся. Правильно.
Выход в здание аэропорта. Маленький, уютный (читай: старый, но пытающийся) аэропорт областного центра. Таблички, суета, запах кофе из автомата и пончиков, которые убивают диету одним взглядом.
Мира включила телефон.
Тридцать семь сообщений.
Двадцать от отца: «Когда вылетела?», «Когда приземлилась?», «Мать переживает», «Кира не спала до трёх ночи», «Сергей будет тебя встречать», «Надень что-то приличное».
Пять от матери: «Любимая, как прошёл перелёт?», «Ты похудела?», «Ешь больше», «Отец купил тебе новую машину, опять красную», «Встречаем в доме, будут гости».
Десять от Киры: «СЕСТРУХА , ТЫ ЛЕТИШЬ???», «Я СКУЧАЛА ТЫ ЭТО ЗНАЕШЬ ? », «А ЭТОТ ПРИДУРОК СЕРГЕЙ ТОЖЕ ЕДЕТ», «ОН ТУПОЙ КАК ПРОБКА», «МАМА КУПИЛА СТОЛ ЗА СОТКУ БАКСОВ ОХРЕНЕТЬ», «ТЫ УЖЕ ВЫШЛА?», «ПРИВЕЗИ НАКОНЕЦ ТОТ КОРЕЙСКИЙ КРЕМ», «А ТЫ ВИДЕЛА НОВОСТИ? ТУТ ТАКОЕ... ПОТОМ РАССКАЖУ», «Я НА СКЕЙТЕ В АЭРОПОРТ ПРИЕДУ?», «НЕ ПРИЕДУ, МЕНЯ ОТЕЦ УБЬЁТ», «Я В МАШИНЕ С СЕРГЕЕМ, СПАСИТЕЕЕЕ... Он такой...правильный ! И ...ой! Сама увидишь! СИстЭр! Он в качалку ходит !🙈 Это...любоффф! 🤣🤣🤣».
Мира улыбнулась. Впервые за сутки.
Вот это уже похоже на дом.
Она прошла паспортный контроль (инспекторша узнала её и заулыбалась — быть дочкой депутата иногда приятно), забрала багаж и направилась к выходу в общий зал.
Двери разъехались в стороны.
И она увидела их.
Кира.
Шестнадцать лет. Ярко-синяя прядь в коротких тёмных волосах (раньше они были длинными, но Кира сказала: «Всё, мам, мне плевать на твои стандарты, я ОБРИЛАСЬ», и мать упала в обморок — чуть не буквально). Чёрная толстовка с черепом, кожаная куртка (признаю, стильная), рваные джинсы, кроссовки, испачканные непонятно чем. И огромный плакат в руках, на котором маркером написано:
«СИСТЭР ! ТЫ НАКОНЕЦ ДОМА! А ТЕПЕРЬ ЗАБИРАЙ МЕНЯ ОТСЮДА».
Мира рассмеялась. Громко. На весь аэропорт.
Кира бросила плакат, подбежала и повисла на шее так, что у Миры чуть не оторвались позвонки.
— Ты живая! — заорала Кира в ухо. — Я думала, тебя корейцы сожрали! Или эти, как их, с кимчи! Нет! Тигры! Хэчи!
— Корейцы не едят людей, Кир. Только собак. В особых случаях.
— О боже, ты привезла собаку?
— Это была шутка.
— А вот это не смешно. — Кира отстранилась, оглядела сестру с ног до головы. — Слушай, ну почему ты выглядишь как с обложки, а я как чучело гороховое? Мама так говорит. А папа...нууу папа смирился. Ржот как...мерин- депутат . Плачит. Не знаю. От смеха или...А! Забей! Мама сказала однажды, что когда...спаривались. Они...меня делали...постельное было яркое, и не брендовое. Ну и...это они так вспомнили молодость тогда.
— Кирааа! Вот теперь я точно дома!- рассмеялась Мира обнимая сестру.—Ты сама выбрала череп.
— Череп — это база. — Кира подмигнула и кивнула куда-то в сторону. — А это твой… ну. Голова умная.
Мира повернула голову.
Сергей.
Высокий, плечистый, в дорогом сером костюме, с идеальной стрижкой и таким же идеально умным лицом. Тридцать лет, сын крестной матери, друг детства, парень, который всегда был рядом. Он держал букет белых роз (стандарт) и улыбался так, будто пытался вспомнить, как это делается. Во все тридцать два белоснежных зуба.
— Мира, — сказал он и подошёл ближе. — Привет.
— Сергей, — кивнула она. — Ты не изменился.
— Ты тоже. Всё такая же красивая.
Вот тут он соврал. Она изменилась. Сильно. За пять лет учёбы из девчонки-отличницы она превратилась в женщину с холодными глазами и умением разрушать бизнес-планы конкурентов одним взглядом. Но Сергей всегда видел только обложку. Что под ней — ему было неинтересно.
Он обнял ее и чмокнул её в щёку. По-братски. Но задержал в руках дольше, чем положено по этикету.
— Как полёт?
— Долгий.
— Борис Ильич ждёт. Машина на парковке. Идем.—взял тележку с чемоданами.
— Водитель?
— Я за рулём. — Сергей гордо расправил плечи. — Хотел лично встретить.
Кира закатила глаза так выразительно, что Мира едва сдержала улыбку.
— Поехали, — сказала Мира. — Хочу в душ, кофе и чтобы меня никто не трогал хотя бы час.
— Не получится, — вздохнул Сергей. — У твоих родителей гости. Друзья семьи.
— Конкуренты, — поправила Мира. — Называй вещи своими именами.
Они вышли на парковку. Дождь уже кончился, но асфальт блестел, и воздух пах свежестью и бензином. Сергей открыл багажник чёрного Lexus LX — он любил большие тачки, а ещё больше любил, чтобы все видели, какие они большие.
— Садись, — сказал Сергей, кивая на переднее сиденье , заргужая чемоданы.
— Нет, — сказала Кира. — Сестра со мной сзади. Мы будем обсуждать девичьи секреты. А ты — рули аккуратно , молчи и не подслушивай.
Сергей вздохнул. Он уже привык к характеру Киры.
Машина тронулась. Из динамиков заиграл какой-то безликий попс. Мира откинулась на кожаное сиденье и закрыла глаза.
— Рассказывай, — шепнула Кира, ткнув её локтем. — Правду. Не при нём.
— Что рассказывать?
— Как ты там жила. Пять лет. Без нас. Есть мужик? — Кира понизила голос до заговорщического шёпота. — Корейский красавчик? Или европейский принц?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— Серьёзно? Ты — с такой внешностью, с таким умом, с такими… — Кира провела рукой перед грудью Миры. — Ну ты поняла. И никто не клюнул?
— Клюнули, — спокойно ответила Мира. — Но я не хотела.
— Почему?
Мира открыла глаза и посмотрела в окно. За окном плыл родной город. Те же улицы, те же вывески, тот же драмтеатр, цирк , куда они ходили с классом. Те же тополя, которые бесили всех аллергиков. И тот же запах — смесь выхлопных газов и свободы.
— Потому что, Кир, — сказала она тихо, — бизнес не ждёт, пока я влюбляюсь. А я ждала… мне не до всего этого было. В сутках всего 24 часа.
Она не договорила.
Потому что не хотела произносить вслух то, что мучило её последние пять лет.
Вместо этого она сказала:
— В общем, я тут. Дома. И теперь буду впахивать на папу. На семью.
— Классно, — Кира совершенно не поверила в её бодрый тон. — А сердце? У тебя вообще есть сердце или ты его в Сеуле забыла? Или в Европе?
Мира усмехнулась:
— Сердце? Это актив, который приносит одни убытки. Я его ликвидировала.
— Жестко, — Кира присвистнула. — Папа тебя точно испортил. Но будет счастлив.
— Папа меня сделал той, кто я есть.
— Железной леди?
— Эффективным менеджером.
За рулём Сергей сделал музыку тише. Он не слушал , он делал вид, что слушает дорогу. Но Мира знала , он слышит каждое слово. И где-то внутри его предсказуемой души теплится надежда, что её ликвидированное сердце можно будет воскресить.
Но Мира не собиралась ничего воскрешать.
Она дала себе слово пять лет назад. В аэропорту. Когда один высокомерный, самоуверенный, красивый как чёрт, придурок с золотой медалью на груди и стальными мускулами под футболкой сказал: «Не уезжай».
А она ответила: «Любишь — откажись от училища. Летим вместе ».
Никто не отступил.
Она улетела.
Он остался.
И с тех пор её сердце лежит на дне океана где-то между Москвой и Сеулом. Или в казарме под койкой какого-то военного. Или в Чечне, в воронке от снаряда.
В любом случае — не здесь. Не в этом Lexus. Не рядом с Сергеем.
Машина свернула на Новорязанское шоссе. Загородные дома, сосны, бетонные заборы.
Дом Волынских показался из-за поворота: трёхэтажный особняк в неоклассическом стиле, с колоннами, которые отец заказал за бешеные деньги у итальянского архитектора. Стоит он на участке в два гектара, огороженном забором с камерами. Охрана на въезде — бывшие спецназовцы, суровые мужики с квадратными челюстями.
— Дом, милый мой дом, — пробормотала Мира.
— Остришь? — спросила Кира.
— Всегда.
Они въехали на территорию. Ворота закрылись за ними с глухим металлическим стуком, похожим на звук захлопывающейся клетки.
На крыльце стояли родители.
Отец — Борис Ильич Волынский, 52 года, депутат областной думы, владелец сети агрохолдингов и не только , человек с лицом, которое не умеет улыбаться искренне. Только для камер. Сейчас камер не было, но он всё равно улыбался так, будто встречал инвестора.
Мать — Елена Павловна Волынская, 49 лет, худая, блондированная, с лицом, которое говорило: «Я не работаю, но очень устаю от шопинга».
— Дочка! — закричала мать, сбегая по ступеням. — Наконец-то!
Мира вышла из машины и тут же оказалась в духоте материнских объятий, пахнущих Chanel №5 ( некоторые вещи не меняются с годами ) и тревогой.
— Мам, я в порядке.
— Ты бледная! Ты не ешь! Ты такая худая, страшно смотреть!
— Это дизайнерская худоба, — сказала Мира. — Сейчас модно.
— Какая мода, доченька, тебе рожать пора!
Мира поморщилась и перевела взгляд на отца.
Борис Ильич подошёл медленно, как генерал на параде. Пожал руку. Крепко, по-мужски. Слишком крепко. Потом все же обнял.
— С возвращением, Мирослава, — сказал он. — Работы непочатый край.
— Здравствуй, папа, — ответила она. — Я готова.
— Посмотрим. — Он оглядел её с ног до головы, оценивая, как лошадь перед скачками. — Мать права, ты бледная. Но это поправимо. Сергей, занеси вещи.
Сергей кивнул и потащил чемодан.
— Гости ждут, — сказал отец. — Умойся, переоденься и спускайся. Ровно через пятнадцать минут. Это важно.
— Что за гости? — спросила Мира, хотя уже знала ответ.
— Те, кто решают, будет ли у нас новый завод в соседнем регионе. И все друзья. Мы ж семья. А семья всегда рядом на таких событиях.
— Поняла.
Она поднялась в свою комнату на втором этаже. Всё осталось как прежде: белые стены, панорамные окна, кровать с балдахином (мать настояла, чтобы комната была «по-девичьи романтичной»), письменный стол, за которым она корпела над учебниками.
И небольшая коробка в дальнем углу шкафа.
Мира знала, что в коробке на самом дне , под цветной картонкой.
Фотография. Одна.
Она никогда её не выбрасывала. Хотя надо было. Рука не поднялась.
Пять лет Мира планировала забыть. Вычеркнуть, стереть...
Но не забыла. Не получилось.
— Пятнадцать минут, — сказала она своему отражению в зеркале. — Ты справишься. Ты всегда справляешься.
Отражение ничего не ответило. Только голубые глаза блеснули холодным льдом.
Мира улыбнулась. Привела себя в порядок после душа, переоделась и
пошла воевать с гостями.
_____
А где-то на юге России, в военной части, старший лейтенант Глеб Гордеев, позывной «Гордый», собирался в очередную командировку.
Он не знал, что Мира вернулась в Россию.
Но скоро узнает.