Уьяна собралась с мыслями и огляделась вокруг. День пророчил быть трудоёмким. Решила начать со двора — чистая площадка лишней не будет. В сенях отыскала старый, от времени покрытый легким налётом ржавчины, серп. Оглянулась ещё раз, как оглядывается человек превкушающий нечто новое в своей жизни, и взялась за дело.
К полудню больше половины двора было вычещено и стопки свежескошенной растительности были уложены поодаль забора, поближе к выходу. А тем временем желудок напомнил, что работа работой, а обед — по расписанию.
Ульяна осмотрела припасы, привезённые с собой из района: колбаса, хлеб, варёные яйца, консервы и тушёнка. И решила, что отобедает бутербродами, да с малиновым чаем. А потом уж можно будет и в сельский магазин заглянуть. И в эту же секунду она поймала себя на странном ощущении: будто обживается. Не просто прибирается, а понемногу привыкает к дому. И следом пришла спокойная, почти упрямая мысль: а почему бы и нет? Поживём — поглядим.
***
Старая печь глядела на Ульяну осыпавшимися боками, как смотрит запущенное хозяйство на нерадивого хозяина. Известь нашлась в чулане — початый мешок, слежавшийся комом. Благо родители были хорошими хозяевами и в доме нашлась подходящая тара. Предстояло ещё сходить за водой, но за этим дело не станет.
Теперь мягкая кашица, предварительно раструщенная и тщательно размешанная, была готова. И тут Ульяна спохватилась: "Мазать то чем?" В процессе уборки ей не попадалась на глаза кисть или хотя бы веник. Женщина пришла к выводу, что можно намотать какую тряпицу на черенок большим слоем. Однажды она видела, как мужчины таким же способом мазали крышу в её доме. Отдако Ульяне было невдомёк, что известь, в отличие от смолы, впитывается в ткань. Помучавшись пару минут, она пришла к выводу, что здесь без мужского совета не обойдётся. "Ну что ж, я же за этим сюда и ехала, если так разобраться", — подумалось ей.
И вдруг сердце заколотилось, а мысли стали путаться. Снова нахлынуло давнее чувство — вырвалось наружу и захватило её целиком.
Со стороны в ней не заметили бы ничего особенного. Женщина стояла всё так же ровно, только глаза выдавали её: в них дрожал маленький, ещё робкий огонёк надежды.
Через минуту Ульяна очнулась и огляделась — всё на месте и работа стоит. Она ещё пару минут постояла, думая о том, что не знает, где живёт тот самый мужчина, который должен помочь ей советом. Но делать нечего — когда есть цель, то нет препятствий. И направилась к выходу.
Ульяна вышла было во двор — и резко остановилась, будто перед ней стоял не человек, а прошлое, вдруг сошедшее с давней фотографии.
У калитки был Пётр.
***
— Здравствуй, Ульяна — сказал Пётр с той уверенностью, какой не было в нём вчера.
Он держал в руках молоток и горсть гвоздей.
Ульяна про себя обрадовалась, но виду не подавала. Мало ли что там Райка с утра рассказала, вдруг чего напутала или сама чего неверно поняла. А сейчас поди, расскажи о своих переживаниях — ещё засмеёт. Всё это пронеслось в голове за секунду и Ульяна ответила тем тоном, которым не боялась себя выдать:
— И ты здравствуй, Петь, — ответила она. Я как раз к тебе собиралась... Ну не то, чтобы прям к тебе... В общем я тут собралась печку побелить и всё уже приготовила, а помазать нечем... Я вот думала, может кто из мужиков подскажет, как мне быть...
— Показывай, что там у тебя, — отозвался Пётр. — Я как-раз собирался тебе калитку сделать.
— С чего это вдруг такая забота? — Ульяна удивилась своей реакции и тут же смягчилась. — То есть я хотела сказать спасибо...
Мужчина внимательно глядел в глаза женщине. Он давно не виделся с ней, с тех самых пор, как она уехала. Но Ульянову вредность он помнил хорошо. Так она себя вела как раз в те моменты, когда чего-то страстно желала, но признаваться в этом не хотела даже себе самой.
— Не за что благодарить ещё, — Пётр улыбнулся. — Если я правильно тебя понял, то известь ты уже развела. Потому не стоит тянуть с этим делом, а то засохнет и только выбросить останется. Я пойду за кистью схожу.
Он развернулся и быстро зашагал в сторону своей избы. Ульяна тут же подошла к калитке и выглянула с целью выведать, где он живёт. Вдруг Пётр обернулся и она тут же сделала вид, будто возится с калиткой. Мужчина про себя улыбнулся и зашагал дальше.
Они прекрасно понимали друг друга, как это было всегда. И в такие моменты даже взрослые люди, порой, ведут себя, словно дети. В моменты чего-то по-настоящему близкого и родного. В моменты душевной радости, когда проявляется то самое первозданное чувство и мир кажется ярче, чем обычно. И только эти двое людей знали друг о друге то, чего не знал больше никто.
Ульяна вновь настолько увлеклась своими мыслями, что не заметила, как Пётр уже успел вернуться и стоял подлне неё.
— Моя хата через два двора по правой стороне. — сходу сказал он по возвращении, будто читая намерения женщины. — Может чего ещё понадобится, будешь знать, куда идти.
— Я пойду печкой займусь, а ты можешь калитку сделать. Ты же за этим пришёл?
— Конечно, — отозвался Пётр и вновь улыбнулся.
Мужчина последние годы редко улыбался. А сейчас чувствовал себя мальчишкой и позволял себе это.
Ульяна хотела ещё что-то сказать, но передумала. Взяла кисть и ретировалась в избу. Пётр остался снаружи и занялся ремонтом старой калитки: нужно было заменить старый крепёж на новый.
***
Когда Ульяна закончила с печкой и вышка во двор, то застала Петра у её крыльца. Он пристально рассматривал доски, сидя на корточках.
— Тут доски уже гнилые, ступать опасно, — подытожил он. — Лучше всё заменить на новое.
— Да где ж мне взять это новое? У меня здесь ничего нет.
— Я бы мог тебе с этим помочь, — сказал Пётр. — У меня материалы найдутся.
Он сказал это просто, без умысла, но Ульяна услышала в этих словах больше, чем он, наверное, вложил. Ей стало не по себе.
Они некоторое время пребывали в молчании и расходиться не хотелось. Пётр огляделся, и взгляд его остановился на крыше.
— Конёк-то у тебя худой, — сказал он, прищурившись. — Вон, шифер сполз, и тёс под ним, поди, прелый. Как дожди пойдут — потечёт. А дожди в августе пойдут, тут уж как заведено.
Ульяна тоже подняла голову. Крыша была старая, крытая ещё отцом, и там, под выцветшим шифером, у самого конька, листы и впрямь разошлись, и в щели между ними виднелось нутро чердака.
— Сильно потечёт?
— Дак если не закрыть — изба и дальше сыреть будет. Поэтому известь и отошла от штукатурки. Глядишь — и сам раствор потрескается и отвалится. И тогда вся твоя работа впустую. — Он помолчал. — Лучше бы до должей закрыть.
— Одна я тут точно не справлюсь.
— Это точно, — согласился Пётр.
***
Дни шли, и дом менялся на глазах. Ульяна выстирала занавески, вымыла окна — изнутри и снаружи, — и свет в горницу вошёл ясный, и сразу стало видно, сколько ещё работы: и потолок надо белить, и рамы красить.
Она поймала себя на мысли о том, что прикидывает, сколько надо извести на потолок, где взять краску для рам, успеет ли до дождей закрыть крышу и как правильноьпопросить Петю о помощи, ведь он так и не дал точно понять, окажет ли помощь. Обо всём этом Ульяна думала не как гостья, которая завтра уедет, а как хозяйка, которой тут предстояло жить.
Вечером женщина достала бумагу и карандаш — те, что всегда возила с собой по счетоводной привычке, — и стала писать, что нужно купить в районе, когда поедет: гвоздей, краски, извести, олифы.
***
Письмо из района пришло на пятый день. Конверт был из заготконторы, и Ульяна, ещё не вскрыв, знала, что в нём. Так и было: отпуск кончается через неделю, ждут к первому, отчётный период, без неё некому свести квартальное.
Она стояла с письмом у крыльца и читала ровные строчки, отбитые на конторской машинке, и каждое слово было ей знакомо, как своё. Она сама писала такие письма — сухие, вежливые, по делу. И комнату свою в районе она увидела ясно, будто стояла в ней: койку, стол, графин с водой, фотокарточку на стене, тишину, в которой слышно, как капает в умывальнике. Тот самый порядок, которым она тридцать лет закрывала пустое место в себе, как закрывают невыгоревшее пятно на стене новой картиной.
Раньше эта комната была её крепостью. А сейчас, стоя посреди заросшего двора с письмом в руке, Ульяна вдруг поняла, что возвращаться туда — это не вернуться к жизни, а уйти от неё. И что письмо это зовёт её не домой, а обратно в то ровное оцепенение, в котором она прожила столько лет, считая его покоем.
Она сложила письмо и сунула в карман фартука. Решать сегодня не стала. Но впервые подумала о районе не как о доме, куда надо вернуться, а как о месте, откуда она однажды уже уехала.
***
В субботу Пётр пришёл с лестницей.
Принёс на плече, прислонил к стене у того угла, где сполз шифер, и, ничего не говоря, полез наверх — осторожно, по-стариковски, проверяя каждую ступеньку. Ульяна стояла внизу, придерживая лестницу, и задирала голову, и сердце у неё было не на месте: высоко, а он немолодой, оступится — что она с ним тут одна делать будет.
— Слезай, — сказала она. — Расшибёшься.
— Не расшибусь, — отозвался Пётр сверху. — Я по этим крышам всю жизнь. — Он поддел рукой край шифера, заглянул под него. — Так и есть, тёс прелый. Менять надо две доски, не меньше. И шифер перестелить, внахлёст, а то опять разойдётся.
— А у нас получится?
Слова вышли сами — «у нас». Пётр на крыше затих на секунду, и Ульяна поняла, что он его расслышал.
— Ещё как получится, — сказал он, не оборачиваясь. — Тёс у меня есть. Завтра привезу на тележке, разберём этот угол да и закроем. Глядишь — за день управимся.
Он спустился, отёр руки о штаны и поглядел Ульяне прямо в глаза.
— Ты ведь не хочешь уезжать? — спросил он.
Ульяна хотела сказать, что уедет, что у неё работа, отпуск, район, что её ждут к первому числу. Но она не сказала.
— До дождей точно не уеду, — сказала она вместо ответа на вопрос.
Пётр кивнул, будто ничего другого и не ждал, подхватил лестницу и понёс со двора. У калитки обернулся:
— Завтра с утра с тёсом приеду.
Калитка за ним закрылась свободно и даже без скрипа.
***
Вечером Ульяна достала из-под лавки дорожную сумку, с которой приехала. Внутри лежало то, с чем она ехала прощаться с прошлым: смена белья, документы в клеёнчатой обложке, сберкнижка, завёрнутая в платок, обратный билет до района, который она купила сразу, ещё там, не сомневаясь, что вернётся.
Она вынула билет и долго на него смотрела. Число было проставлено — через три дня. Можно было ехать. Никто её не держал. Всё, что у неё было настоящего, осталось в районе: работа, комната, порядок, ровные вечера.
И всё, что у неё было настоящего, было пусто.
Ульяна сложила в сумку обратно белье и сберкнижку. А билет отложила в сторону, на край стола. И вышла во двор.
За забором лежала дорога, по которой она тридцать лет назад уехала отсюда.
Ульяна стояла у крыльца и смотрела на эту дорогу, и впервые за все тридцать лет ей было страшно не остаться, а уехать. О она твёрдо решила: пока крыша не закрыта, она с места не тронется.
А там уж видно будет.