***
***
Кира дала показания и сразу уехала со Службой безопасности, которую прислал Михаил. Макс должен был приехать позднее, привезти бабулю-соседку.
Кира постучала в дверь, негромко, но настойчиво, так стучат, когда хотят, чтобы услышали, но не напугали.
— Рита, его забрали, не бойся, открой. Это я, Кира.
За дверью повисла тишина. Секунда, две, три. Кира уже хотела позвонить по телефону, но замок щёлкнул, и дверь распахнулась.
На пороге стояла Маргарита.
Кира не сразу узнала её. Перед ней предстала не строгая сотрудница юридического отдела в мешковатом костюме и с идеально зализанной «дулькой», а испуганная, заплаканная девочка. Без очков, с распущенными волосами, собранными в два смешных хвостика, она казалась совсем юной, лет семнадцать, не больше. Выглядела Маргарита беспомощной, потерянной и до невозможности родной, хотя Кира видела её такой впервые.
Рита шмыгнула носом, вытерла щёку тыльной стороной ладони и спросила тихо, срывающимся голосом:
— Вы откуда тут, Кира Олеговна?
— Запусти в квартиру, — мягко, но твёрдо сказала Кира. — И поговорим. Не на пороге же обсуждать.
— Ой, простите, проходите, пожалуйста, — Рита отступила в сторону, пропуская гостью.
Кира переступила порог и на мгновение замерла.
Квартира оказалась солнечной, просторной, с высокими потолками и большими окнами. Свет падал на старый, но ухоженный паркет, на полки с книгами, на множество цветов — живых, зелёных, дышащих. И ничего лишнего. Ни безделушек, ни ковров, ни пыльных статуэток. Всё лаконично, строго, но при этом удивительно уютно, как у человека, который знает, чего хочет, и не тратит время на пустяки.
Кира огляделась, кивнула своим мыслям и сказала:
— Ну, давай пить чай. Что-то из еды есть?
— Н-нет, — Рита всхлипнула, опустив глаза. — Я не успела сходить в магазин, а он пришёл… — она запнулась, и голос её сорвался.
— Жди, — Кира уже разворачивалась к выходу. — Я сейчас.
Она спустилась к машине, открыла багажник. Там, в аккуратных коробках и пакетах, лежали бабушкины гостинцы: пирожки румяные, с хрустящей корочкой; сметана в стеклянной банке, густая, как масло; кусок домашнего сала — белое с розовыми прожилками, нежное, тающее на языке; и каравай ржаного хлеба, недавно испечённого, пахнущего мукой и теплом. Подумав, Кира прихватила ещё яйца и картофель — мало ли что пригодится.
Когда она вернулась, Рита стояла в приоткрытой двери, глядя на неё так, будто не верила своим глазам.
— Вы вернулись… — прошептала она. — Не надо, Кира Олеговна. Я сейчас в магазин сбегаю…
— А почему я должна была не вернуться? — спросила Кира, проходя на кухню и бережно раскладывая припасы на столе. — Вот сейчас отварим картошки со сметаной. Сделаем бутерброд с салом и домашним хлебом. И поедим.
Рита молчала, глядя, как Кира хозяйничает в её кухне, как чистит и моет картофель, ставит кастрюлю на плиту. Постепенно её плечи расправлялись, дыхание становилось ровнее.
— Домашний? — вдруг спросила она, кивнув на хлеб. — Откуда?
— От бабушки, — просто ответила Кира. — Из деревни.
Рита удивилась по-настоящему, впервые за этот час отвлеклась от своего страха:
— В деревне? А разве ваша бабушка не в какой-нибудь Испании живёт? Или на островах?
Кира рассмеялась звонко, легко, так, что напряжение в комнате треснуло, как ледяная корка.
— Нет, Рита, в деревне. Она своё небольшое хозяйство держит, кур, огород, баню. Я очень люблю там бывать, — она помолчала, а потом добавила, глядя Рите прямо в глаза: — И давай на «ты» и по имени? По отчеству и на «вы» ты меня в офисе называть будешь. А здесь мы просто девушки, которые чистят картошку и пьют чай.
Рита кивнула. Не сразу, но кивнула. И в этом движении было что-то от того первого, робкого шага, который делают из темноты к свету.
Рита, осмелев, достала из шкафа старенькую деревянную доску, и Кира принялась за сало. Тонкие, почти прозрачные ломтики ложились на тарелку один за другим, просвечивая розоватыми прожилками. Рита не выдержала, утащила пару кусочков, сунула в рот прямо с доски, зажмурилась и застонала от удовольствия.
— Это что-то невероятное, — прошамкала она с набитым ртом.
— Домашнее, — повторила Кира, улыбаясь.
Поели. Картошка получилась рассыпчатой, сметана — густой и нежной, хлеб — душистым, с хрустящей корочкой. Даже яйца, сваренные вкрутую, казались вкуснее обычных. Рита ела жадно, быстро, как будто боялась, что еда исчезнет, а потом откинулась на спинку стула, прикрыла глаза и выдохнула.
— Вкусно-то как, — прошептала она.
Кира разлила чай по кружкам, отодвинула тарелку, положила руки на стол и спросила:
— Рассказывай, кто тут у тебя под дверями хулиганил? И почему он орал так, будто ты ему всю жизнь испортила?
Рита долго молчала, смотрела в кружку, на распаренные чаинки, на собственные дрожащие пальцы, потом — на Киру.
— Это длинная история, — сказала она наконец. — Ещё со школы тянется.
— У нас полно времени, — Кира откинулась на стул, давая понять, что никуда не спешит. — Пока Максим в полиции, пока оформляют, пока машина тут… Мы подождём. И поговорим.
Рита кивнула. Сделала глоток, поставила кружку, обхватила её ладонями, будто искала тепло, и начала.
— Я была влюблена в него со школы, а он… — её голос дрогнул, но она справилась. — Он был красивым, уверенным. Все девчонки по нему сходили с ума, а он выбрал меня. И я поверила. Думала, что особенная. Что он видит во мне то, что не видят другие…
Она замолчала, и в этой тишине, прерываемой только тиканьем часов на стене, чувствовалась многолетняя боль. Та, которую не выскажешь парой слов.
Кира не торопила.
— Но оказалось, — Рита подняла глаза, и в них было что-то такое, от чего у Киры замерло сердце, — что ему была нужна не я. Ему нужно было побеждать, покорять, а потом бросать и смотреть, как ты разбита.
— И он... — начала Кира, но Рита её перебила.
— Это длинная история. Дай я расскажу всё сначала, как было. А потом уже вернусь к настоящему, иначе непонятно.
Кира кивнула. Отодвинула кружку, сложила руки на столе и приготовилась слушать.
За окном медленно опускались сумерки.