Декабрь выдался снежным и лютым. Ещё в Николин день ударил мороз такой, что птицы падали на лету, а дышать на улице было больно. Пруд замёрз до дна, и караси спали в ледяных ямах, прижавшись друг к другу, рыба к рыбе, тепло к теплу.
В Верхних Липягах в господском доме готовились к Рождеству. Хованцев загодя приказал привезти из лесу большую ель, не молодую, зрелую да пушистую, с густыми лапами, чтобы не стыдно было поставить в гостиной. Чтоб не стыдно было перед гостями, которых в рождественские дни бывало много.
Михеич собирался в лес основательно. Бросил в сани тулуп, одеяло, чтоб прикрыть лошадь, пока елку будет рубить. В помощники взял Агафьиного пасынка Гришку. Все одно пока без дела болтается, кузня в такой мороз не работала. А он парень здоровый, одни ручищи чего стоят.
- Ты, Гришка только потеплее оденься, а то обморозишься. - наказал он парню.
Михеич долго выбрал самую лучшую, срубил дерево своими руками. Гришка оказался парнем понятливым, делал все так, как Михееч велел, под елку не лез, когда та падать начала.
Домой приехали к обеду. Собрали мужиков, чтоб занести елку в большую гостиную, да лапы ее мохнатые не поломать ненароком. В доме сразу запахло хвоей, морозом, праздником. Николай Павлович заглянул в гостиную, обошел вокруг елки, лежащей на полу, Хоть и была она еще в снегу, не оттаявшая, но барин понял сразу, что Михеич выбрал то, что надо. Будет красавица глаз радовать.
В углу уже была припасена кадушка с песком, в которую поставят ель. Только ей надо дать время, оттаять. Это уж завтра, а пока пусть лежит себе, ждет своего часа.
Елизавета Гавриловна достала из сундука коробку с елочными игрушками. Там лежали стеклянные шары, золотые шишки, бумажные гирлянды, которые клеила еще в девичестве из золотой и серебряной бумаги, игрушки из картона, сделанные руками детей и раскрашенные красками. Она с умилением разворачивала мягкую бумагу, в которую были завернуты стеклянные игрушки.
За этим занятием ее и застала Маша, которая пришла посмотреть, какую елку привезли. За ней, как хвостик, шла Грунька. Девочка остановилась на пороге гостиной, широко раскрыла глаза от удивления. Дворовая ребятня видели раньше, как в господском доме на Рождество ставят елку, украшают ее. В деревне же, где жила Грунька, слыхом не слыхивали, чтоб елки наряжали.
- Что это? - прошептала она, - Откуда здесь елка взялась?
- Ёлка. Рождественская, - ответила Маша. - Подходи, не бойся.
Грунька сделала шаг, потом другой. Потрогала лапу, колется! Настоящая! Отдернула руку, потом снова протянула.
- А это? - показала на игрушки, которые Елизавета уже развернула и разложила на столе.
- Игрушки. Стеклянные. Бережно, не разбей. Только гляди.
Барыня развернула маленького стеклянного ангела с позолоченными крыльями. Хрупкого, лёгкого, такого, что дунешь и разобьется.
- Ангела повесим на самый верх, сказала она тихо. - Пусть хранит дом.
- Барышня, - Грунька любовалась игрушкой, которую держала барыня.— А кто это? Ангел?
- Да. Ангел. Он охраняет дом.
- И меня? - голос девочки дрогнул.
- И тебя. И всех, кто здесь живёт.
Грунька долго стояла молча.. Потом прошептала:
- Какой красивый. Я таких никогда не видала.
И вдруг заплакала, тихо, по-детски, не вытирая слёз.
Маша обняла её.
- Ничего, Груня. Ты теперь всё увидишь. И не такое ещё увидишь.
Морозы все не кончались. Дым из труб поднимался столбом, снег скрипел под ногами, как битое стекло. Крестьяне сидели по избам, грелись у печей, ели капусту и репу, запивали квасом. А потом шли на скотный двор. Скотину убирать надо, никуда не денешься.
На скотном дворе было холодно. Печь топили, щели в стенах затыкали тряпьём, чтоб не дуло. Все одно холодно. Фиска ходила в лаптях. Валенки для холопов были настоящим богатством. Редко кто носил их. не было денег, чтоб купить. Фиска грела ноги у печи, но всё равно мерзла.
Агаша уговаривала:
- Надень онучи потолще, дочка. Простудишься.
- Ладно, мам, - отмахивалась Фиска. - Не впервой.
Только мать как в воду глядела. В одно утро Фиска не смогла встать. Лежала на нарах, обжигаясь жаром, зуб на зуб не попадал. Лицо горело, дыхание стало хриплым, с присвистом.
- Господи, - всплеснула руками Агаша. - Да у тебя горячка! Фиска! Фиска, доченька! Что делать-то!
Та не ответила, бормотала что-то непонятное в бреду. Агаша металась возле нее, прикладывала ко лбу мокрую тряпку, чтоб унять жар. Только лучше не было.
Обезумевшая от страха за дочь, Агаша оставила Петруху сторожить сестру, сама побежала к барскому дому, в одной рваной шубейке, с растрепанными волосами. Только барин, только он сможет спасти ее детище. И не только ее. Ведь и ему Фиска не чужая. Пусть не законная. А кровь то в ней его течет. И от этого никуда не денешься. Хоть скрывай, хоть не скрывай.
У крыльца её перехватил Михеич.
- Ты куда, Агашка? С ума сошла? Барин обедают!
- Пусти, Михеич, ради Христа! Дочка помирает! - закричала Агаша.
Она рванулась вперёд, упала на крыльце, но поднялась и влетела в сени. Там уже стояла челядь, разинув рты. Агаша пробежала в столовую, где Хованцев сидел с женой, и рухнула перед ним на колени.
- Барин! Николай Павлович! Спасите! Фиска помирает! Горячка, не встаёт, бредит! Вы же добрые стали, вы же можете! Помогите, барин!
Она билась головой об пол, целовала его сапоги. Елизавета Гавриловна вскрикнула, прижала руки к груди. Хованцев встал, бледный.
- Встань, дура! - рявкнул он, но не зло, а от испуга. - Михеич! Лошадей! В город за лекарем! Немедленно! А Фиску, перенести сюда в дом. В горничную. Место найдётся.
- Николай Павлович! - воскликнула Елизавета Гавриловна. - Но как же? Рождество. Гости будут. Что скажут.
- Молчи, Лиза! - оборвал он. - Она в горячке. А если что случится, я себе этого не прощу. Делайте, что велено. А гости пусть говорят, что хотят.
Фиску перенесли на руках. Несли Гришка, который, несмотря на свою грубость, всхлипывал, Петруха и сам Михеич. Положили в маленькой комнатке рядом с девичьей, там раньше жила старая швея, да преставилась Постелили чистые простыни, поставили у изголовья образ Спасителя.
Горничные, Дуняша, Матрёшка, Фёкла сначала зашептались:
- Ишь, холопку в барский дом! Невидаль какая!
- Чего это барин? Очумел?
- А вдруг зараза? Горячка-то прилипчивая.
Но увидели, как Елизавета Гавриловна сама вошла в комнату, приложила руку ко лбу Фиски, сразу замолчали.
- Помогайте, - сказала барыня тихо. - Она не заразна. У нее воспаление легких. От холода.
Дуняша первой подошла, поправила одеяло. Матрёшка принесла горячей воды. Фёкла сбегала за мёдом и малиной, чтобы сбить жар.
А Маша принесла своего стеклянного ангела, предназначенного висеть на елке, повесила его на стенку над головой Фиски.
- Пусть хранит, - прошептала она.
Доктор приехал только на другой день , старый, седой, с бакенбардами и в очках с толстыми стёклами. Звали его Карл Карлович Штольц, немец из обрусевших. Служил в губернской больнице, считал себя лучшим терапевтом в губернии, и был прав.
Когда его ввели в барский дом, он величественно произнес.
- Меня звали и я приехал. Кто пациент?
- Девушка, - ответил Хованцев. - Горничная.
- Горничная? - Карл Карлович вытаращил глаза. - Меня выписали из города ради горничной? Помилуйте, Николай Павлович, у меня очередь больных дворян!
- А у меня очередь живых людей, - жёстко ответил Хованцев. Идите лечите, доктор. Я заплачу втрое.
Врач пожал плечами и пошёл за ним.
Когда он вошёл в комнату Фиски, то увидел что девушка лежит бледная, как полотно, губы синие, глаза запали. Дышит тяжело, с хрипом.
Вместе с доктором в комнатку вошла Маша. Хованцев остался у двери и топтался в нерешительности. Проходить дальше ему было неловко. С какой стати барин так печется о горничной. Но и уйти он не мог. Это было свыше его сил.
Карл Карлович внимательно посмотрел на Машу, потом на Фиску, потом на барина, стоявшего в дверях. И всё понял. Три пары глаз были одинаковые. Этот разрез губ. Этот упрямый подбородок.
- Ага, - подумал он только. - Я всё понял.
Он сел к постели, взял Фискину руку, тонкую, горячую, с обломанными ногтями. Пощупал пульс, послушал дыхание Попросил перед этим Дуняшу раздеть до сорочки. .
- Воспаление лёгких. Сильное. Но не безнадежное. Прописываю тепло, покой, горчичники на грудь, питье горячее с мёдом и липой. И, самое главное, воздух свежий, но без сквозняков.
Он выписал рецепт на латыни, как положено.
- В городе есть одна аптека, - сказал он. - Пошлите человека. Лекарство дорогое, но поможет.
- Пошлю, - кивнул Хованцев. - Спасибо, доктор.
Карл Карлович, уже собираясь уезжать, сказал негромко, чтобы никто не слышал, кроме хозяина.
- Николай Павлович, девка эта вам не чужая. Я не слепой. И слава Богу, что вы печетесь о ней. Я многое видел. Одно скажу, уважаю таких людей.
Хованцев промолчал, но покраснел. Что тут скажешь.
А за окном мороз рисовал на стеклах дивные узоры, папоротники, звёзды, невиданные цветы. И в одном из них, если присмотреться, можно было увидеть маленького стеклянного ангела с золотыми крыльями.