Не родись красивой 2 - 9
Ольга стояла у крыльца и слушала.
С каждым рассказом в ней поднималась паника. Не громкая, не истеричная, а холодная, цепкая. Она чувствовала, как эта паника берёт её за горло, как заставляет смотреть на детей иначе: не как на веселых и подвижных мальчиков и девочек, а как на маленьких, беззащитных, требующих защиты.
К вечеру все разговоры сводились к одному: надо уезжать.
— Оля, — говорил Николай уже в избе, понизив голос, — я не хочу тебя пугать. Но тянуть нельзя.
Она стояла у стола, перед ней лежали детские рубашки, пелёнки, сумка, в которую она начала складывать самое нужное.
— Я понимаю.
— Завтра провожу вас до вокзала.
Ольга подняла на него глаза.
— А ты?
— Я вернусь.
— Коля…
— Я уже сказал: я не могу уехать. Я на учёте здесь. Если завтра меня вызовут, а меня не будет, хуже будет всем.
— А если тебя заберут, пока мы будем ехать?
Он помолчал.
— Значит, так надо.
Она резко отвернулась, схватила рубашку Вани, начала складывать, но пальцы не слушались.
Николай подошёл к ней сзади.
— Оля.
— Не могу, Коля. Уехать от тебя, когда неизвестно что…
— Ты едешь не от меня. Ты везёшь детей.
Она опустила голову.
— Петю и Машу тоже?
— Да.
Ольга молчала.
В углу у двери стоял Петя. Он слышал больше, чем взрослые хотели. Не всё понимал, но главное понял: завтра, возможно, уезжать. Не домой к маме и папе, а с тётей Олей. Отсюда. От войны. Но где мама Лёля? Папа где? Почему они сами не приехали?
Он подошёл осторожно.
— Тёть Оль.
Ольга быстро вытерла глаза.
— Что, Петенька?
— Нам с Машей тоже ехать?
Николай посмотрел на него внимательно.
— Да, сынок. Если поедете — то все вместе.
— А мама?
В избе сразу стало тихо.
Петя говорил спокойно, но голос у него был тоньше обычного.
— Мама не может приехать? — спросил он.
Николай присел перед ним.
— Петя, ты взрослый мальчик и должен понимать. Если бы мама могла, она бы давно приехала. Значит, не может.
Петя сжал губы.
— А папа?
— Папа тоже не может.
— Он в Никольске?
— Думаю, да. Или по службе. Мы завтра будем в городе и обязательно зайдём к вам домой. Возьмём ваши вещи, если получится. Может, встретим маму.
В глазах Пети вспыхнула надежда.
— Правда?
— Постараемся.
— А если не встретим?
Николай с трудом выдохнул.
— Тогда оставим ей записку. Скажем соседям. Сделаем всё, что можно.
Маша, услышав про маму, сразу заплакала.
— Я к маме хочу!
Она бросилась к Ольге и уткнулась лицом в её юбку.
— Я не хочу без мамы! Я хочу домой! К маме! К папе!
Ольга опустилась на колени и обняла девочку.
— Машенька, милая, мы и поедем, чтобы вас спасти. Чтобы потом к маме.
— Сейчас к маме!
— Сейчас не можем.
— Почему все не могут? — всхлипывала Маша. — Почему мама не может, папа не может, мы не можем?
На это никто не ответил.
Петя стоял рядом, бледный, с напряжённым лицом. Потом вдруг взял Машу за руку.
— Не реви.
— Сам не реви!
— Я не реву.
— А я реву!
— Вижу.
— Хочу к маме!
Петя сглотнул.
— Я тоже.
И от этого тихого признания Ольга сама не выдержала — прижала к себе обоих, Петю и Машу, крепко, горячо.
— Найдём маму, — прошептала она. — Обязательно найдём. Только надо слушаться. Надо всё делать быстро и тихо. Хорошо?
Петя кивнул.
Маша продолжала плакать, но уже тише.
Фрол тем временем пошёл к председателю просить лошадь.
Председателя застал у колхозного двора: тот стоял возле телеги, спорил с бригадиром о сене, весь в пыли, с красным от жары лицом.
— Мне лошадь нужна, — сказал Фрол без предисловий.
Председатель устало повернулся.
— Всем нужна.
— Детей в Никольск отвезти. Оттуда — на поезд.
— Не дам.
Фрол даже не сразу понял.
— Не дам, Фрол. Нечего на меня глазами сверкать. Лошади все на сенокосе. Сам видишь.
— Какой сенокос? — Фрол шагнул ближе. — Детей спасать надо!
Председатель тоже вспыхнул.
— А вот и спасаем! Без сена зимой коровы помрут. Коровы помрут — молока не будет. Молока не будет — детям погибель. Ты думаешь, я не понимаю, что творится? Думаешь, у меня сердца нет?
— У меня в доме четверо малых!
— А в деревне сколько? У каждой бабы малые. Каждой дай лошадь — кто сено повезёт?
— Я верну.
— Не могу. Каждая телега на счету. Ты мне чем зимой колхоз кормить будешь?
Фрол сжал палку так, что побелели пальцы.
— Значит, не дашь?
Председатель посмотрел на него тяжело. Он был не злой человек. Просто война в один день сделала все решения жестокими.
— Хочешь обижайся, хочешь нет, а лошадь не дам.
Фрол долго молчал. Потом сказал:
— Ладно.
— Фрол…
— Ладно, говорю.
Он повернулся и пошёл обратно, еще больше сутулясь.
Когда он вернулся и сказал, что лошади не будет, Николай сел на лавку и долго молчал.
Ольга стояла рядом.
— Значит, пешком? — спросила она.
— С детьми пешком до Никольска не дойдёте, — сказал Фрол. — В такую жару, с Марусей, с Ваней…
Николай поднял голову.
— Я пойду завтра с утра сам.
— Куда? — Ольга побледнела.
— В город. Пешком. Найду Кондрата или Лёлю. Или возницу. Денег немного есть, глядишь , кто – нибудь и согласится приехать за вами.
Она отвернулась.
Фрол кивнул.
— Разумно.
На том и порешили. Но планам сбыться было не суждено.
Вечером, когда солнце уже ушло за крыши и деревня на минуту будто выдохнула после жаркого дня, у дома Мироновых остановился человек в военной форме.
Ольга первой увидела его в окно.
Сердце у неё оборвалось так резко, что она ухватилась за подоконник.
— Коля…
Николай поднял голову.
С улицы уже стучали в дверь.
Евдокия, сидевшая у стола, встала, но сдвинуться не могла. Только губы её зашевелились без звука. Фрол медленно поднялся с лавки.
Стук повторился.
— Открывайте.
Николай сам подошёл к двери.
На пороге стоял представитель военкомата — пыльный, усталый, с кожаной сумкой через плечо. Лицо у него было не злое, но равнодушное той страшной служебной необходимостью, которая заставляет человека быть хладнокровным.
— Миронов Николай Фролович?
— Я.
Человек достал бумагу.
— Повестка.
Ольга тихо вскрикнула.
Евдокия схватилась за край стола.
Николай взял бумагу.
— Завтра с утра будь готов, солдат. Подводы пойдут в шесть. От сельсовета. Документы, смена белья, еда на дорогу. Не опаздывать.
Слово «солдат» будто поставило печать.
Николай кивнул.
— Понял.
Военный посмотрел на него коротко, больше ничего не сказал. Повернулся и пошёл дальше по улице. Через несколько домов снова постучал. И через минуту там поднялся женский плач.
Дверь осталась открытой.
В избу вошёл вечерний воздух, пахнущий бедой.
Евдокия вдруг издала такой звук, что дети испуганно вскочили.
— Коленька…
Она шагнула к сыну, но ноги подкосились. Фрол успел подхватить её.
— Мать!
— Не могу… — она вцепилась в Николая руками. — Не могу, сынок, не могу…отпустить…
Ольга стояла неподвижно.
Лицо её стало белым, как полотно. Потом она вдруг подошла к Николаю, взяла у него из рук повестку, посмотрела на буквы, как будто они могли измениться, если вглядеться получше.
— Завтра, — прошептала она.
— Оля…
— Завтра утром.
Она подняла на него глаза.
В них не было уже паники от сорванного отъезда. Было другое — огромное, немое горе.
— Коля…
Он притянул её к себе.
Она разрыдалась сразу, всем телом. Не громко, не с криком, а так, будто в ней что-то надломилось. Уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась в рубаху.
— Я тебя не отпущу…
— Оля.
— Не отпущу.
— Надо.
— У нас дети. Коля, у нас дети…
— Поэтому и надо.
Эти слова добили её. Она заплакала ещё сильнее.
Петя стоял у стены. Маша прижималась к нему, широко раскрытыми глазами глядя на взрослых.
— Дядю Колю забирают? — прошептала она.
Петя не ответил.
Николай, обнимая Ольгу, смотрел через её плечо на детей, на отца, на мать, на узлы, которые уже начали собирать для отъезда. И в груди у него болело не только от того, что завтра он уйдёт. Больнее было другое: он не успел.
Не успел вывезти Ольгу.
Не успел найти Кондрата.
Не успел решить, как быть с Петей и Машей.
Не успел сделать главное, что должен был сделать муж и отец, — позаботиться о жене и детях.
Ситуация стала безвыходной.
Фрол усадил Евдокию на лавку. Она качалась, как от ветра, и всё повторяла:
— Коленька… Коленька мой… только приехал… только дом ожил…
Фрол стоял рядом и молчал. Лицо его было каменное. Только рука, лежавшая на плече жены, дрожала.
Николай отстранил Ольгу от себя, взял её лицо в ладони.
— Послушай меня.
Она мотнула головой.
— Завтра утром я уйду. Ты остаёшься здесь.
— Нет.
— Остаёшься.
— Я поеду в Пермь.
— Одна с четырьмя детьми? В этой суматохе? Без лошади? Без провожатого? Нет.
— Но ты сам говорил…
— Я говорил, когда мог проводить. Теперь не могу. Значит, сейчас остаёшься здесь. Ждёте Кондрата. Или вестей от него. Он найдёт способ.
Ольга закрыла глаза.
— А если не найдёт?
— Найдёт.
— Коля…
— Оля, ты должна быть сильной.
— Я не сильная.
— Сильная. Ты просто не знаешь.
Она схватила его руки.
— Я буду ждать тебя.
— Знаю.
— Каждый день.
— Знаю.
— Ты вернешься.
Николай посмотрел на неё долго, так, будто хотел запомнить каждую черточку её лица: глаза, мокрые ресницы, дрожащий рот, прядь у виска.
— Вернусь.
— Скажи ещё.
— Вернусь, Оля.
Маша вдруг не выдержала и бросилась к нему.
— Дядя Коля, не уходи!
Он поднял её на руки, прижал.
— Машенька…
— Не уходи на войну!
— Я должен.
— Почему все должны? — плакала она. — Почему никто не может остаться?
Николай закрыл глаза.
— Потому что если никто не пойдёт, война придёт сюда.
Петя подошёл сам.
Не плакал. Только лицо было мёртвенно-бледным.
— Я буду помогать тёте Оле, — сказал он.
Николай опустил Машу и положил руку Пете на плечо.
— Я на тебя надеюсь.
— И Машу буду смотреть.
— Молодец.
— И Ваню с Марусей.
— Ты о себе не забывай, не бери всё на себя, Петя. Ты ещё ребёнок.
Петя сжал губы.
— Уже нет.
Николай не стал спорить.
Он только притянул мальчика к себе и крепко обнял.
Евдокия смотрела на них и плакала беззвучно.
Фрол отвернулся к окну.
Ночь опустилась на дом тяжёлая, как камень. Детей положили спать, сами перед долгой разлукой хотели насмотреться, надышаться одним воздухом, запомнить, провести последние часы вместе.
Каждый пытался что-то делать, но дела не получались. Ольга достала чистую рубаху. Села с ней на лавку и долго держала в руках.
— Оля, — тихо сказал Николай, — положи в узел.
Она кивнула, но не двинулась.
— Оля.
— Сейчас.
Она прижала рубаху к лицу, и плечи её снова затряслись.
Николай опустился рядом.
— Не плачь, не надо. У тебя сейчас самая сложная задача – сохранить детей. Береги силы.
Ольга молча кивнула и разрыдалась вновь.
За окном в тёмном небе опять что-то глухо гудело — может, самолёт, может, далёкая машина, может, сама война ворочалась в ночи, подбираясь ближе.
А в избе Мироновых на столе лежала повестка.
Маленький лист бумаги, который за один вечер перечеркнул все планы и стал границей между прежней жизнью и завтрашним утром.
Продолжение.
Дорогие читатели, представляю вам канал "Улицы огоньков" с интересными историями. Вот одна из них: Страна выдыхает после лихих девяностых. В южном городке у моря «последний варвар» эпохи беспредела пытается жить по-новому. Знакомиться с девушкой. Юной, беззаботной, не такой как он, ребенком новой эпохи. Но бархатная ночь на побережье приносит не только морской бриз... Читайте литературный сериал с нотками ностальгии на канале «Улица огоньков»
https://dzen.ru/a/ahL2vvbOgBwSIgsp