В понедельник в семь утра Юля открыла кофейню одна — Зина приезжала к девяти. Свет в зале она не включала, только над барной стойкой. Столики стояли как всегда, в том же порядке, в каком она расставила их четыре года назад, и одна из лампочек в гирлянде над окном опять перегорела. Она это заметила и не записала. Записывать было пока некому, потому что список «починить» она вела сама себе, и в последние две недели у этого списка пропал адресат.
Она положила фартук на стойку. Не свой — она свой уже надела, серый, с маленькой вышивкой «Юля и я» над карманом. На стойке лежал другой, такой же, но больший по размеру, мужской. Он висел у задней двери на крючке полтора года и почти не пачкался. Сегодня она сняла его с крючка и положила сюда, под лампу, чтобы решить.
Кофейня называлась «Юля и я». Это была её первая шутка, ещё на этапе вывески — никакого «я» рядом не было, она была одна, и это «я» означало кофе. Заказчики вывески посмеялись, и шутка осталась. Через два года появился Денис, и шутка перестала быть только про кофе. Денис говорил: вот эта вторая буква «я» — это уже я. И смеялся. Он смеялся хорошо, у него получалось искренне, и она привыкла, что это её приятно.
Зина пришла в без четверти девять, поздоровалась глазами и пошла переодеваться. Зина была восемнадцати лет, училась на втором курсе и работала тут с прошлой осени. Юля её взяла именно за глаза — Зина умела молчать и не делать выводов. В последние две недели это особенно пригодилось.
— Доставка в десять,— сказала Зина из подсобки.
— Помню.
— Молоко в холодильнике, я переставила.
— Спасибо.
Юля смотрела на фартук на стойке. Она подарила его Денису на годовщину их знакомства. Полтора года назад. Заказала такой же, как у себя, только на размер больше, и попросила вышить над карманом «Денис и я». Он смеялся два дня. Он сказал: я теперь твоя вторая буква. Он надевал его, когда приходил днём — в кофейне днём почти никого, и они вдвоём что-то пекли, она его учила, он смеялся, потом они уходили наверх. У неё была маленькая комната на втором этаже, над залом, она снимала её отдельно как склад, но там стояла кровать.
Над «нами» он всегда смеялся. Он говорил: у меня жена и у меня ты, и обе по-своему мои, и я не вру ни ей, ни тебе, потому что я люблю обеих по-разному. Юля это знала с самого начала. Жена была — Лена, она это имя слышала несколько раз, в основном по телефону, когда Денис отходил к окну. Он не прятался от неё. Он просто переходил к другому окну.
Год назад они отпраздновали год. В тот вечер он приехал в семь, она оставила Зине зал, они поднялись наверх, потом спустились. Он сел за столик у окна, заказал капучино и тарелку с пастилой. Она принесла. Он расплатился картой. Тогда она в первый раз увидела на терминале: Д. Серов. Не подумала. Денис Серов, конечно. Что ей было думать. Она подала чек.
С того вечера он расплачивался у неё каждый раз. Он приезжал не каждый раз как любовник. Иногда он приезжал просто заехать — взять кофе с собой, или сесть на пятнадцать минут, или забрать ей обед из соседней пекарни и вернуться. Он приезжал — и расплачивался картой. Юля принимала, как у всех, через терминал, без отдельной мысли. Деньги падали на расчётный счёт. Расчётный счёт был её. Кофейня была её. Она была самозанятая, потом ИП — оформилась год назад, когда обороты выросли.
Две недели назад бухгалтер по почте прислала ей выписку по эквайрингу за апрель. Юля открыла её на телефоне, лёжа в той самой маленькой комнате наверху, после трёх часов сна. Денис ушёл в шесть, она проспала час, потом ещё час, потом проснулась, потому что приехала машина с молоком. Она лежала и листала выписку. И на третьей странице увидела повтор. Д. Серов, такая-то сумма. Д. Серов, такая-то сумма. Д. Серов, такая-то сумма. За месяц — семь раз. За март — десять. За февраль — восемь. Она пролистала выписку до января, отдельно открыла декабрь, отдельно октябрь.
Он расплачивался у неё с октября. Каждый раз, как приезжал. Не оставлял наличные, как делают, например, мужчины, которые не хотят оставлять след. Он расплачивался картой, потому что ему было всё равно, оставит он след или нет: у него с женой раздельные карты, она у него ничего не проверяет. Он расплачивался у неё, и деньги падали ей на её расчётный счёт. То есть он, в её кофейне, на её карточке, за её десерты — оплачивал свой собственный визит к ней. Тёплый кофе ей же. Свою пастилу ей же. Своё «я заехал».
Это было не предательство. Предательство она знала. Предательство — это когда он сказал ей в начале «у меня жена», а потом завёл ребёнка с третьей, и она об этом услышала бы от соседки. Этого ничего не было. Денис был честный в своей нечестности. Это было что-то другое, и оно не имело названия, и она лежала и смотрела в потолок маленькой комнаты, в которой над её головой шла труба, и труба была горячая, потому что внизу включился бойлер.
Она встала, оделась, спустилась, открыла кофейню в десять, как обычно по средам. Денис в тот день не приходил. На следующий день тоже. Он приехал в пятницу, ближе к восьми вечера, сел за свой столик у окна, заказал капучино. Она вышла в зал сама — Зина по пятницам уходила в шесть. Принесла. Он улыбнулся.
— Сегодня без пастилы. На ужин еду к маме.
— Хорошо.
— Ты сегодня вечером?..
— Я сегодня не.
Он посмотрел на неё внимательно, ровно одну секунду, и кивнул. Он понял, что она не. Он не спросил почему. У них так было заведено: если она «не», она не объясняла. Он расплатился картой. Терминал пиликнул. Чек выехал. Он встал, забрал куртку с крючка — рядом с фартуком на задней двери — и пошёл.
В следующую пятницу его не было. Через одну — он пришёл ещё раз, в среду днём, без вечера. Заказал кофе с собой. Расплатился. И в этот раз положил рядом с чеком двести рублей наличными. Не на чай. Как будто проверить, можно ли так теперь. Юля взяла, положила в банку для чаевых Зины. Кивнула.
Он понял.
Это была неделя назад. С тех пор он не приходил.
Теперь, в понедельник, она смотрела на фартук на стойке. На вышивку «Денис и я». Он висел на крючке полтора года. За эти полтора года она ни разу его не стирала, потому что он почти не пачкался — Денис не умел готовить и обжигался о духовку, поэтому он в основном держал миску и смеялся. Фартук пах его одеколоном, очень слабо, потому что одеколон был дорогой и ровный.
— Юль, картофельные слойки разложить или подождать?— спросила Зина из подсобки.
— Разложи.
Зина вышла, прошла мимо, увидела фартук на стойке, не остановилась. Она прошла к витрине, надела свои нитяные перчатки, начала перекладывать слойки. Юля посмотрела ей в спину.
Зина была восемнадцать. Юле было тридцать шесть. Она это сейчас как-то заметила. Зина в восемнадцать имела представление о том, чего она не сделает в жизни. Юля помнила это представление в себе — оно было, наверное, до тридцати. К тридцати шести оно становилось гибче. К тридцати шести оказывалось, что у тебя может быть кофейня, которую ты сделала сама, и мужчина с женой, которого ты любишь полтора года и про которого знала с первого вечера, и кровать наверху над залом, и горячая труба, и фартук с вышивкой. И что одно с другим уживается ровно до того дня, как ты увидишь в выписке по эквайрингу, что он у тебя в зале платил картой.
В двенадцать ноль ноль в кофейню зашла женщина с коляской, заказала латте на овсяном и зашла в туалет. В двенадцать пятнадцать пришёл курьер с почтой. В час дня позвонила бухгалтер — про вторую выписку, за май, отправила, посмотри. Юля посмотрела. За май Денис расплачивался у неё четыре раза. Три раза до той пятницы. Один раз — в среду с двухсотрублями наличными, мелкая сумма картой за кофе с собой.
В два часа Юля сняла свой фартук, повесила его на крючок у задней двери. Второй фартук, мужской, который лежал на стойке, она сложила пополам — вышивкой внутрь. У задней двери стояла плоская картонная коробка с тряпками: чистыми салфетками для барной стойки, запасными полотенцами, мешками для мусора. Она положила фартук туда, между салфетками и полотенцами. Закрыла коробку.
— Зин.
— Да.
— Если приедет один человек, чёрная куртка, среднего роста, с бородкой,— я в зале не выйду. Ты обслужи.
— Хорошо.
— И если он попросит позвать меня — скажи, что я уехала.
— Юль.
— Что.
Зина смотрела на неё через стойку. У Зины были очень спокойные глаза, тёмно-серые. Она ничего не сказала. Она кивнула.
В четыре часа в кофейню зашли две женщины с детьми, заняли два столика, заказали сырники. В пять подъехала курьерская машина с пакетом муки — Юля принимала сама, расписалась, втащила пакет в подсобку. В шесть Зина ушла. В семь Юля закрыла дверь на задвижку, выключила свет в зале, оставила только лампу над стойкой.
Она села за свой столик у окна — за тот самый, за которым обычно сидел он. Налила себе капучино, без пастилы. На улице было светло — конец мая, лето уже почти, в семь ещё солнце над крышами. Через дорогу в новом доме за Северным мужчина выгуливал собаку на длинном поводке. Собака нюхала ту же траву, что и месяц назад, и год назад.
Юля выпила половину чашки, сидя одна. Положила телефон экраном вниз. Думать про Дениса оказалось не больно. Больно было думать про фартук, который полтора года висел рядом с её, и про вышивку «Денис и я», которую она сама заказала и сама вынесла в коробку с тряпками. Это было решение, которое она приняла полтора года назад, в одно из своих обычных воскресений, когда заказывала ему подарок. И всё, что случилось потом, — это просто длинная пауза между тем заказом и сегодняшним движением руки.
В половине восьмого она встала, унесла чашку на мойку, ополоснула. Поднялась в маленькую комнату наверху, постояла у окна. Из окна было видно крышу соседнего двора, развешанное на верёвке между двумя клёнами серое одеяло, и одну дорожку, по которой шла женщина с пакетами из магазина. Кровать стояла, как и стояла. Бойлер внизу гудел.
Она спустилась, надела куртку, выключила лампу над стойкой и заперла кофейню. На улице пахло прогретым асфальтом и сиренью из соседнего двора. Сирень в этом году отцветала позже, чем обычно. Юля прошла два дома пешком, села в свою машину и поехала домой.
Картонная коробка с тряпками осталась стоять у задней двери, неподписанная.