Антон сидел за столом и листал телефон. Сначала просто листал, потом стал листать медленнее. Светлана за этим не смотрела, она грела рыбу в микроволновке.
— Свет.
— М.
— Иди сюда.
Она не пошла сразу — ждала, пока пропищит. Достала тарелку. Поставила на стол. Села напротив.
— Что.
Антон повернул телефон экраном к ней. Это была банковская выписка по её карте, в приложении, открытом с её, Светланиной, страницы. У них одно приложение на двоих с тех самых пор, как они взяли ипотеку.
— Это что.
— Это переводы, — сказал Антон.
— Я вижу.
— Я искал, куда у нас в марте ушли четырнадцать тысяч за ипотеку. Я думал, я где-то промазал по дате. И вот.
Она наклонилась к экрану. Список был длинный. Перевод, перевод, перевод. Суммы разные. Тысяча двести. Восемьсот. Две триста. Семь тысяч одной строкой. Имена получателей сокращены: В. С. Ш., В. С. Ш., В. С. Ш. Иногда другие — но В. С. Ш. чаще всего.
— Это мама, — сказала Светлана.
— Я понял, что мама.
Они помолчали. Антон не убирал телефон.
— Я ей доступ оставила. В двадцать третьем. Когда она лежала с давлением. Помнишь, я говорила, что если что — она в магазин сходит, заплатит. Чтобы не возиться.
— Помню.
— Я думала, она не пользуется.
— Ты думала.
— Антон.
— Я не ругаюсь. Я говорю — ты думала.
Светлана посмотрела на рыбу. Рыба остывала.
— Я не знала.
— Свет, тут на сорок тысяч.
— Сколько.
— Я посчитал. За три месяца — сорок две.
Она положила вилку рядом с тарелкой. Не на тарелку — рядом.
— Может, ты ошибся.
— Я могу пересчитать. Но я не ошибся.
Антон встал, открыл холодильник, постоял у открытой дверцы, не взяв ничего, закрыл. Сел обратно.
— Я не понимаю, Свет. Я не понимаю, как это.
— Я с ней поговорю.
— Поговори.
— Завтра.
— Хорошо.
Они доели в тишине. Лёша уже спал. Свет в его комнате был выключен, дверь приоткрыта на ладонь.
Ночью Светлана лежала и думала про сестру матери в Кстове. У тёти Зои в прошлом году обвалилась веранда — снег слежал, и стропила не выдержали. Веранду чинили всё лето. Мать тогда говорила «помогаю Зое», и Светлана не уточняла. Деньги, наверное, отсюда. Она пыталась вспомнить, сколько это могло стоить — крыша, доски, рабочие. Получалось, что много.
Она вспомнила ещё, что мать в феврале просила «сходи мне в Магнит, я ноги не чувствую». Светлана тогда переводила ей не четыреста рублей за пакет, а тысячу — «и себе купи что хочешь». Это была её, Светланина, инициатива. Это в общую кучу не считалось.
Она встала, сходила на кухню, выпила воды из-под крана, постояла у окна. Свет в подъезде напротив горел в двух окнах. В одном кто-то ходил с тряпкой. На улице было пусто и сыро.
Антон отвёз её к матери в субботу утром. Из Кузнечихи через Ванеева к старым пятиэтажкам на Бекетова — у Валентины Сергеевны там была однушка в кирпичном доме, у поликлиники. Антон сидел за рулём, Светлана — рядом.
— Что ты ей скажешь.
— Скажу как есть.
— Сорок две?
— Я не буду цифрой. Я скажу, что я закрываю.
Антон посмотрел в зеркало, перестроился.
— Свет, я не хочу скандала.
— Я тоже.
— Но я не хочу и того, чтоб дальше так.
— Я понимаю.
Светофор. Минута красного. На переходе женщина с коляской и маленький мальчик в синей куртке. Мальчик уронил машинку, женщина наклонилась её поднять, не отпуская коляски.
— Я просто не понимаю, — сказал Антон, глядя в светофор, — это какие-то деньги, которые она брала. Это же не сколько. У нас есть. Если бы она попросила.
— Она не попросила.
— Вот именно.
— Я не знаю, Антон.
— Что ты не знаешь.
— Я не знаю, я для себя не могу собрать. Может, она думала, что это и так наше общее. Что если у меня — то у неё.
— Это твоя карта.
— Я знаю.
— Это не общее.
— Я знаю.
Загорелся зелёный. Машина поехала.
Валентина Сергеевна жарила оладьи. На плите стояла сковородка, на сковородке — четыре круглых, уже коричневых сверху. Пахло маслом и кефиром.
— Ох, Светик. А я с утра. Прямо с утра встала и думаю — наделаю.
— Мам.
— Антон где.
— Внизу. В машине.
— Ну зови. Чай поставлю.
— Мама. Подожди.
Валентина Сергеевна повернулась от плиты, держа лопатку. Невысокая, в халате с маками, седые волосы заколоты сзади заколкой-крабом.
— Что, Свет.
— Я тебе доступ к карте отключу. Сейчас.
Лопатка осталась в воздухе.
— Это с чего вдруг.
— Антон увидел выписку.
— Какую выписку.
— Мам, я знаю, что ты брала. Я не ругаюсь. Я просто закрою.
Валентина Сергеевна положила лопатку рядом с плитой, на полотенце. Подошла к столу, села.
— Свет, я ж тебе говорила. На веранду Зое надо было.
— Ты не говорила, что ты с моей карты.
— А ты у меня брала когда-то, что я говорила. Это семья, Свет.
— Это моя карта.
— Это семья.
Светлана уже открыла приложение. У неё руки чуть дрожали, но не от обиды, а от того, что неудобно было нажимать. Нашла раздел, нашла маму в списке доверенных лиц.
— Свет, ты что, серьёзно.
— Серьёзно.
— А если со мной что.
— Если с тобой что, я переведу. Ты позвонишь, я переведу. Как все.
Подтвердила. Получила смс с кодом. Ввела код. Прочитала экран: «Доступ отозван». Закрыла приложение.
— Всё, мам.
Валентина Сергеевна сидела, сложив руки на клеёнке. Клеёнка была старая, с васильками, по краю — рыжая полоска от чайника.
— Свет.
— Что.
— Я тебе плохого не сделала.
— Я знаю.
— Я для Зои. И для себя немножко. Себе на зубы откладывала.
— Мам, я не спрашиваю на что. Я просто закрываю.
— Ну закрывай.
Светлана постояла. Антон, наверное, ждал внизу.
— Я пойду.
— Оладьев не возьмёшь.
— Не возьму.
— Свет.
— Что.
Мать смотрела не на неё, а в окно. За окном был двор, голубятня и сушка с бельём — кто-то развесил полотенца, и они уже подсыхали на солнце.
— Ты как хочешь.
Антон не спросил, как прошло. Светлана села в машину, пристегнулась, и они поехали обратно через Ванеева. Где-то на третьем светофоре она сказала:
— Я закрыла.
— Ну и хорошо.
— Хорошо.
И больше про это в тот день не говорили.
Дома была обычная суббота. Лёша делал английский за кухонным столом, неправильно писал has и had и злился. Антон сходил в магазин, принёс молоко и хлеб. К вечеру они посмотрели какой-то фильм, не до конца.
В понедельник Светлана пошла на работу. Во вторник тоже. У неё была переаттестация в одном из отделов, и она думала об этом, а не о матери. Мать не звонила. Светлана сама не звонила тоже.
Прошло две недели.
Тётя Зоя позвонила в среду вечером, когда Светлана ехала в маршрутке. Маршрутка стояла на Ванеева в пробке, шёл мелкий тёплый дождь, и Светлана уже хотела не брать трубку, но взяла.
— Светик. Это я.
— Тёть Зоя.
— Ты мать давно видела.
— Я к ней две недели не заходила.
— Сходи.
— Что-то с ней.
— Она сдавала. У неё нашли. Точно ещё не знают, но надо смотреть.
Светлана стояла в маршрутке. Маршрутка дёрнулась, поехала, остановилась.
— А она мне почему не сказала.
— А она тебе скажет, как же. Она и мне не хотела. Я сама из неё вытянула. Свет, ты не пугайся пока. Может, ничего. Просто чтоб ты знала.
— Поняла.
— Деньги у неё есть. Она копила. Сказала, давно копит, если что. Так что ты не думай про это.
— Поняла, тёть Зоя.
— Сходи к ней.
— Схожу.
Маршрутка проехала ещё одну остановку. Светлана вышла раньше своей и пошла пешком под дождём, без зонта.
Дома она рассказала Антону у плиты. Антон выключил газ под чайником и стоял, держа чайник за ручку, не наливая.
— Сколько копила.
— Я не спросила.
— Свет.
— Я не спросила, Антон. Тёть Зоя сказала, у неё есть.
— Я не про это.
— А про что.
— Я не знаю. Я ничего не имею в виду. Я просто.
Он поставил чайник.
— Ты съезди.
— Завтра поеду.
— Хочешь, я отвезу.
— Не надо. Я на маршрутке.
Они сели за стол. На столе была хлебница — старая, эмалированная, белая с синей каёмкой. Антон когда-то отбил у неё крышку, и трещина шла по эмали тонкой линией от ободка к низу. Они так и не купили новую. Хлебница стояла на сушке, мокрая после того, как Светлана её ополоснула.
— Может, она поэтому брала, — сказал Антон.
— Может.
— Или не поэтому.
— Не знаю.
Они помолчали.
— Я завтра спрошу.
— Не спрашивай.
— Почему.
— Свет, она ж не скажет. И мы потом не разберём. Брала на Зою или на это. Или просто. Если ты спросишь — она скажет на это. И мы будем думать, что мы плохие. А мы не плохие.
— Мы не плохие.
— Да.
— Но я съезжу.
— Съезди.
Светлана посмотрела на хлебницу. Дождь шёл по подоконнику, окно было приоткрыто, и в кухню тянуло сырым воздухом с улицы — листвой, бензином, дворовым асфальтом после дождя. Где-то у соседей внизу залаяла собака и тут же замолчала.
Хлебница стояла на сушке, перевёрнутая, и трещина по её эмалированному боку была хорошо видна.