Вы устали или просто взрослые

Борис Павлович запомнил не музыку и не первый танец, а то, как Люба держала бокал — за самую ножку, двумя пальцами, будто боялась оставить след на стекле. Он стоял у колонны банкетного зала, смотрел через весь стол на сватью и думал, что эта женщина его раздражает. Сам не понимал чем. Серое платье без блеска, тонкая нитка жемчуга, аккуратно убранные волосы. Она ни разу за вечер не повысила голос, не полезла с тостом, не пошла плясать. Сидела прямо, улыбалась дочери и помалкивала. И вот эта её ровная, непробиваемая тишина была хуже любого крика...

— Наследником по завещанию указана Татьяна Викторовна. Нотариус прочитал это ровно, без нажима, как читают список на двери поликлиники. И в кабинете сделалось так тихо, что стало слышно, как за стеной кто-то двигает стул. Инна сидела справа, у самого окна. Она держала в руках свою копию свидетельства о смерти, держала с утра, не выпуская, будто это был билет, по которому её сейчас должны куда-то пропустить. И вот её пропустили — мимо. — Простите. — Голос у неё сел. — Тут, наверное, опечатка. Татьяна — это сестра...

— Дом теперь на мне. Зоя Кузьминична сказала это негромко, в самую паузу между салатами, когда за длинным столом как раз стихли, чтобы передать друг другу хлеб. Гена, старший сын, поднял рюмку и не донёс. Сватья Валентина, сидевшая напротив в синем, с подведёнными бровями, медленно опустила вилку на скатерть. А Даша, невестка, опустила глаза в тарелку. Не вздрогнула, не переспросила, не подняла головы. Просто опустила взгляд, как опускают, когда уже знают. За забором кричали гуси соседа Михалыча,...

— Да брось ты. Лена своё всё равно на нас тратит. Николай сказал это легко, между салатом и вторым тостом, и сам почти не услышал собственных слов. За столом сидели мать, сестра Тома с мужем, тётка из Подольска, ещё кто-то из дальних. Разговор шёл про новую посудомойку для матери, и тётка спросила — а с каких, мол, денег такая роскошь. Николай махнул рукой и ответил вот так, как отвечают про погоду. Лена в этот момент несла к столу второе блюдо, с пирогом. Он увидел только, как она остановилась посреди комнаты...

— На три дня, Гриша. Ну максимум четыре. Пока с гостиницей вопрос не решится. Сумка стояла в прихожей ещё с порога — большая, клетчатая, из тех, что не на три дня собирают. Рядом — детский рюкзак с зайцем и складная коляска. Марина говорила быстро, не давая вставить слово, и всё гладила племянника по затылку, будто это он просился переночевать, а не она. Григорий держал в руке связку ключей от тёщиной дачи, куда они с Олей собирались на выходные. Так и не положил. — Маша, у нас же ремонт в спальне не закончен...

— Я уже сказал маме, что она может перевозить вещи в субботу, — сказал Костя, не отрываясь от телефона. Вика стояла с ковшиком в руке. Вода для пельменей закипела минуту назад, крышка прыгала, пар бил в вытяжку, а она этого не слышала. — Какой маме. — Твоей. Нине Сергеевне. — Он наконец поднял глаза. — Вик, ну что ты. Она же там одна. Я подумал — чего ей куковать в той хрущёвке, у нас комната пустая стоит. Комната не стояла пустая. В комнате они полгода назад покрасили стены в серо-зелёный, повесили над окном лампу, которую Вика искала по всем сайтам, и договорились, что это будет детская...

— Да её бы тут вообще не было, если б не папины слёзы. Приживалка же, ей и податься некуда. Олеся сказала это негромко, под звон вилок, наклонившись к мужу, но через стол всё слышно, особенно когда стол длинный и за ним притихли на секунду между салатом и горячим. Римма Васильевна как раз поднимала с колен салфетку. Она положила её обратно, ровно, уголок к уголку, и стало видно, что руки у неё в работе: подушечки пальцев исколоты, на безымянном — старый напёрсток, который она забывала снять и носила как кольцо...

Баба Капа увидела чужую машину у Анфисиного дома на девятый день и сразу поняла: начнётся. Машина была городская — тёмная, чистая, будто её только что выкатили из мойки на их разбитую улицу. Она встала поперёк колеи, и переднее колесо упёрлось в лужу, которая у Анфисы под забором не пересыхала с апреля. Из машины вышла Надя в чёрном пальто, не по деревне длинном, и баба Капа, стоявшая у своей калитки с пустым ведром, успела подумать только одно: вот и приехала делить. Анфису схоронили на той неделе...

— Ну вот, теперь вы наша. Будете жить, как у нас принято. Регина Львовна сказала это, поднявшись с бокалом, и в зале стало тихо — не потому что красиво, а потому что все услышали слово «наша» так, как оно было сказано. Не «родная». Не «дочка». Наша — как про вещь, которую внесли в дом и поставили на полку. Сергей сидел рядом с Майей и чувствовал, как у жены под столом напряглась рука. Он знал этот тон. Он прожил с этим тоном тридцать четыре года. — Сынок у меня один, — продолжала мать, и бокал в её руке не дрожал...

— Лидия Петровна, тут граница по дальнему углу как пойдёт — по старому забору или по столбикам? Молодой человек в синей ветровке стоял посреди её участка с жёлтым прибором в руке и ждал ответа так спокойно, будто спрашивал, где у неё стоит чайник. Лидия Петровна держалась за калитку. Калитку она два года назад выровняла сама, подложила под нижнюю петлю шайбу, чтобы не скребла по бетону. Калитка не скребла. Всё остальное скрипело. — По какому забору, — сказала она. — Это моя земля. — Так нам сказали замерить под продажу...

— Прежде чем разрезать, — сказала Жанна, — давайте уладим один маленький вопрос. Чтобы потом не омрачать. Стол был накрыт на даче, под старой яблоней, которую Антонина обрезала каждую весну сама, на стремянке, в перчатках с обрезанными пальцами. Семьдесят пять Галине Тимофеевне. Холодец, который Антонина варила со вчерашнего утра, селёдка под шубой в той же щербатой салатнице, что и тридцать лет назад, графин с наливкой. Двенадцать человек. И тринадцатый — мужчина в сером пиджаке, которого Жанна привезла на своей машине и который весь вечер не притронулся ни к чему, кроме минералки...

Чашка с грохотом встала на стол, и кофе плеснул на белую скатерть, которую Аня стелила только по выходным. — Свадьбу я вам оплатила? Оплатила. Ремонт чей? Мой. Значит, и квартира, считай, моя. А вы тут — приживалы. Эльвира Борисовна сказала это спокойно, как говорят о погоде, и отодвинула от себя коричневое пятно ладонью с дорогим кремом. На пальце сидело тяжёлое кольцо, которое Павел помнил с детства — мать надевала его, когда хотела, чтобы её слушали. Павел стоял в дверях кухни с пакетом из аптеки...