Татьяна Григорьевна с утра вынесла на крыльцо коврик и выбила его о столбик. Коврик был старый, из тех тряпичных, что плетут на районном рынке, и пыли с него летело много даже после зимы в сенях. Соседка через забор сказала «Григорьевна, здорова» и пошла мимо, в магазин. Татьяна Григорьевна махнула рукой.
На дворе был май, второй после праздников, тёплый. У соседей зацвела сирень, и от неё в сторону её крыльца тянуло сладко. На столе в комнате — её рабочей, бывшей детской Мишиной — лежал распечатанный план занятия, маркер, кружка с холодным чаем. До эфира оставалось часа три.
Она вернулась в дом, поставила чайник, села за стол. На экране ноутбука был открыт чат с группой. Семнадцать женщин по всей стране, в основном из небольших городов. Курс она вела четвёртый раз, и каждый раз сама удивлялась, что это работает. Платили не очень, но регулярно, и главное — это было её. Своё расписание. Своя комната. Своя голова.
Звонок раздался в десять минут одиннадцатого. Не телефон — калитка. Кто-то её открыл и сразу прикрыл, как свой. Татьяна Григорьевна на секунду остановила руку над клавиатурой. Подумала — Миша приехал, без звонка. У него ключ от калитки был всю жизнь.
Она вышла на крыльцо в тапках.
Во дворе стояла Даша. С ней — Стёпа, семи лет, и Маруся, четырёх. Стёпа держал в руках большой пакет, фирменный из магазина у дома, синий с белыми буквами. Маруся — куклу. У калитки, на каменной плитке, стоял чемодан на колёсиках и спортивная сумка.
— Ой, мама, — сказала Даша. — А мы вот.
Татьяна Григорьевна стояла на крыльце. Сначала — не двигалась.
— Без звонка.
— Я Мише сказала, что напишу. А потом подумала, чего писать, ты же дома. Мы из Владимира на такси, ну вот.
Стёпа поставил пакет на плитку, очень аккуратно, и подошёл к крыльцу. Не сразу — он у них стеснительный, в отца. Маруся осталась стоять у калитки и смотрела на Татьяну Григорьевну, как смотрят дети, когда не понимают, можно или нельзя.
— Бабуль, — сказала Маруся.
Татьяна Григорьевна шагнула с крыльца, наклонилась, поцеловала Марусю в макушку. У Маруси волосы пахли поездом и чем-то ещё, дешёвым шампунем, наверное в отеле. Стёпу она тоже обняла, прижала к себе ненадолго и отпустила.
— Дашуш, — сказала она. — Ты давай сядь. Я тебе сейчас всё скажу.
Даша посмотрела на неё.
— Что-то случилось?
— Нет, не случилось. Сядь.
Они сели на лавку у крыльца, ту, которую Миша когда-то сделал сам, в десятом классе, из обрезков. Стёпа и Маруся встали рядом. Татьяна Григорьевна посадила Марусю себе на колено. Стёпа стоял, держался за лавку.
— Дашуш, — сказала Татьяна Григорьевна. — Я в этом году не могу.
— Что — не можешь.
— Я не могу, чтобы вы тут всё лето были.
Даша молчала секунды две.
— Мама.
— Я очень рада, что вы приехали. Я сейчас обед сделаю. Но к вечеру вы поедете обратно во Владимир, я билеты вам помогу. А оттуда — домой. И на лето в этом году вы у меня не живёте.
Даша вынула из кармана телефон, посмотрела на экран, как будто там что-то могло быть, и положила обратно. У неё дрогнула щека.
— Мам, ты что. Мы всегда. У нас же вообще никак иначе. Миша работает, я работаю, у нас отпуск только в августе, и то две недели. Мы же это с тобой каждый год.
— Каждый год — да. В этом году — нет.
— Что-то случилось.
— Не случилось. Просто в этом году нет.
Стёпа потянул Дашу за рукав.
— Мам.
— Подожди, Стёпушка.
Маруся у Татьяны Григорьевны на коленке завозилась, повернулась и спросила у бабушки тихо:
— А ты на нас сердишься.
— Нет, золотая. Я на тебя не сержусь.
— А почему тогда мы домой.
Татьяна Григорьевна подумала, как ответить. Поправила Марусе чёлку.
— У бабушки в этом году работа. Бабушке надо одной побыть. У больших людей так бывает.
Маруся подумала. Кивнула.
Даша смотрела перед собой, на ножку лавки.
— Я Мише позвоню.
— Позвони.
Даша встала, отошла к калитке, набрала. Татьяна Григорьевна слышала, как она говорила «слушай, я не знаю», и потом «нет, не сердится», и потом «приезжай, ну я не знаю, что мне делать». Маруся сидела у Татьяны Григорьевны на коленке, тихая. Стёпа взял с плитки свой пакет, заглянул в него, проверил что-то и поставил обратно.
— Бабуль, — сказал Стёпа. — А я тебе книжку привёз. Про динозавров. Дашка, мам, можно я отдам?
Татьяна Григорьевна посмотрела на Стёпу.
— Отдай.
Стёпа достал из пакета книжку, большую, картонную, со стегозавром на обложке. Принёс её и положил Татьяне Григорьевне на свободное колено.
— Тут все, — сказал он. — Все которые были.
— Спасибо, Стёпа.
Даша вернулась от калитки. Села обратно на лавку, но уже с краю.
— Он сейчас перезвонит.
— Хорошо.
Они сидели какое-то время молча. У соседей кто-то завёл триммер, и звук пошёл далеко, как всегда в Суздале по майским — потому что плотной застройки в старой части нет, и всё слышно. Татьяна Григорьевна подумала, что неплохо бы сходить за молоком, но не сейчас.
Телефон у Даши зазвонил. Она поднесла его к уху и сразу отдала Татьяне Григорьевне.
— Мам, — сказал Миша. — Ты чего.
— Здравствуй, Миш.
— Ты Дашку прямо к калитке выгоняешь. С детьми.
— Я никого не выгоняю. Я сейчас обед сделаю, они отдохнут, потом я их во Владимир провожу.
— Мам, ну ты что. Это же дети. Это же лето. Ты что, заболела?
— Нет, Миш, я не заболела.
— Тогда что.
— У меня в этом году свой курс. Я его веду из этой комнаты. Мне нужен дом и тишина. Лето всё.
— Так мы тебе мешать не будем. Дашка с детьми на улицу, ты в комнате.
— Миш. У меня детей было двое. Я знаю, как это бывает — на улицу. Ты тоже знаешь. Они в комнату через час придут, потому что дождь, или Маруся захочет в туалет, или Стёпа поцарапается. Это нормально. Это дети. Но я в этом году так не могу.
— А раньше могла.
— Раньше могла.
— А чего сейчас не можешь.
Она помолчала. Подумала, как сказать. Сказала просто:
— А сейчас не могу.
— Мам, ты вообще себя слышишь? Это жестоко. Это вообще, ты чего. У нас двое детей, у нас отпуска нет, у Дашки мама в Воркуте, ты у нас одна. Ты что, нас послала, что ли?
— Я тебя не послала. Я в этом году не пускаю на лето. Это другое.
— Это одно и то же.
— Нет, Миш. Это разное. Я тебя по-прежнему люблю. Я внуков по-прежнему люблю. Но дом этим летом мой.
Миша молчал. Потом сказал:
— Я Дашке скажу обратно ехать. Спасибо тебе, мам.
И положил. Татьяна Григорьевна вернула Даше телефон.
— Он сказал — обратно.
— Я слышала.
Даша смотрела на телефон. Глаза у неё были сухие, но она их щурила, как от солнца, хотя солнце было сзади.
— Дашуш, — сказала Татьяна Григорьевна. — Я обед сейчас сделаю. И ты прости меня, что вот так. Я могла бы и раньше сказать. Это правда.
— Мам, я не знаю, что вам с Мишей сказать.
— Скажи как есть.
— Он жестоко обиделся.
— Я знаю.
Татьяна Григорьевна встала с лавки, посадила Марусю на лавку рядом с матерью. Маруся обхватила Дашу руками.
В кухне Татьяна Григорьевна поставила вариться сосиски и достала из холодильника огурцы. Резала их крупно, как любят дети. Руки у неё были спокойные.
После обеда Стёпа уснул на её диване, на пять минут, не больше. Маруся не спала. Татьяна Григорьевна вызвала им такси до владимирского вокзала, помогла Даше с чемоданом. У калитки Даша обняла её — коротко, без слов. Стёпа сказал — пока, бабуль. Маруся уже спала на руках у Даши.
Машина уехала.
Татьяна Григорьевна постояла у калитки, потом вернулась во двор. Сирень у соседей пахла так же. Триммер молчал. Она подняла с плитки забытый Стёпой фантик от конфеты, синий, положила в карман.
В шесть часов у неё был эфир. Она зашла в комнату, открыла ноутбук, проверила свет, нажала «начать». Семнадцать женщин по всей стране включили камеры. Татьяна Григорьевна сказала — здравствуйте, девочки. И начала.
После эфира, в восьмом часу, позвонила Алла. Они с Аллой дружили со старого института, и Алла была психолог, и Алла знала про сегодняшнее заранее — Татьяна Григорьевна ей сказала ещё в апреле, что будет так.
— Ну.
— Сказала.
— И как.
— Сын обиделся.
— Я знаю, что сын обиделся. Ты как.
— Я нормально.
— Тань.
— Алл, я правда нормально. Я даже не плачу. Я тебе через час перезвоню, ладно? Я сейчас просто посижу.
— Спасибо тебе, — сказала Алла.
Татьяна Григорьевна не сразу поняла, за что.
— За что.
— За то, что ты так смогла. Я знаешь сколько таких, которые не смогли.
Татьяна Григорьевна положила телефон на стол, экраном вниз. Села за стол. Перед ней лежал план следующего занятия, и в нём она вечером, ещё до приезда Даши, отметила маркером три пункта, которые надо доработать. Она открыла блокнот, придвинула лампу, нашла маркер.
Телефон на столе беззвучно завибрировал, лицом вниз. Татьяна Григорьевна не повернула его. Она смотрела на свой блокнот.
За окном уже темнело. У соседей в окнах загорался свет, по одному. Где-то далеко, у вала, начали бить колокола — это был вечерний звон, короткий, минуты на три. Татьяна Григорьевна слушала и писала.
Телефон вибрировал ещё раз. Потом замолчал. Колокола кончились. В комнате стало тихо, только настольная лампа гудела чуть-чуть, как всегда.