Машина у неё была серая, чистая, новая. Эдуард видел её со спины секунд пять — пока та сдавала задним ходом со стоянки у нового супермаркета на Перхоровича. Лариса не повернулась. Не потому что не заметила. Заметила. У них с детства была одна манера — не оборачиваться, когда тебя позвали по имени, если ты не хочешь идти.
Он стоял с пакетом из булочной, держал его за низ, потому что наверху была коробка с двумя пирожными, и думал, что нужно поставить пакет, и не поставил. Машина выехала на полосу, мигнула указателем направо, и ушла. На стекле сзади был тёмный отпечаток ладони — детский, кривой, оставшийся ещё с зимы. У Ларисы был внук, Тимоша, четыре года. Эдуард Тимошу видел два раза.
Это было в середине мая. До этого они не разговаривали полгода.
Если идти назад от того майского полудня, всё упирается в один кабинет. Кабинет принадлежал не ему — у Эдуарда свой, угловой, с видом на дамбу, на Кирова. Этот был меньше, на этаже ниже, у Игоря, партнёра. Лариса попросила «не у тебя». Эдуард тогда не понял, чем это для неё важно — он бы у себя сидел совершенно так же. Только потом, через несколько дней, ему стало ясно: она не хотела видеть его стол.
Был конец октября. На дамбе уже облетели каштаны, окна были закрыты, и в кабинете было прохладно — батареи дали со скрипом и не на всех. Утром прошёл короткий дождь. Лариса пришла одна. Без юриста. С распечаткой на бумаге, не с папкой и не с конвертом — просто стопкой листов, согнутой пополам и вложенной в журнал «Хозяйка». Журнал был старый, тёти-Раин ещё, с морковным пирогом на обложке.
— Сядь, — сказала она. — Не говори ничего. Сядь и слушай.
Эдуард сел.
Она положила распечатку перед ним на стол. Это были выписки по общему счёту — их с Ларисой, оформленному в две тысячи девятнадцатом, после отца. Эдуард знал в этой бумаге каждую строчку. Он их сам, по сути, и наносил.
— Я не финансист, Эдик. Я фитнесом занимаюсь. Ты мне говорил: «ты в это не лезь, я веду». Я не лезла. Я подписала тогда у нотариуса всё, что ты сказал. Семь лет назад.
Она перевернула первый лист.
— Это начало двадцатого. Из общего ушло на счёт, оформленный на тебя как на отца Ильи. Илье тогда было одиннадцать. Сейчас семнадцать. Счёт у него ещё не его, у тебя.
— Лариса.
— Я сказала — не говори.
Он замолчал. У него были тысячи разговоров за этим самым в общем-то столом, и он умел в них вести, поворачивать, переводить с цифры на отношение. Сейчас у него отняли инструмент. Он сидел, и сидел.
Она перевернула ещё. И ещё. Двадцать первый. Двадцать второй. На каждом листе была обведена строчка карандашом — мягким, у Ларисы всегда мягкие карандаши, она ими брови подводила в институте. Обведённые строчки складывались в одно и то же движение, повторявшееся раз в три-четыре месяца.
— Это не я, Лар.
Это было первое, что он сказал. И сразу понял, что сказал не то. Лицо у Ларисы стало такое, какое он у неё видел один раз в жизни — на похоронах отца, когда тётя Рая в коридоре сказала ей про кофту.
— Эдик.
— Это решения управляющего. Это ребалансировка. Я не сам.
— Эдик.
Она положила ладонь на бумаги.
— Управляющий — твой партнёр. На бумаге твой партнёр. Я ходила вчера. Я полтора часа у него сидела. Он мне всё рассказал.
— Что он рассказал.
— Что инициировал ты. По всем. Что у вас это называется «семейная стратегия». И что он считал, что ты со мной согласовываешь.
Эдуард молчал. Он смотрел на её руку с распечаткой. У Ларисы кольцо было простое, тонкое, без камня — она такое носила всю жизнь и в фитнесе, и не в фитнесе. Под ногтем большого пальца была ссадина.
— Я не собираюсь тебя сажать. Я не собираюсь подавать. Мне это не нужно.
Он поднял глаза.
— Я хочу выйти.
— Куда выйти.
— Из этого. Из общего. Я приду к нотариусу, подпишу. Всё, что осталось — твоё. Что ушло — твоё. Ильино, как ты говоришь. Хорошо. Только без меня.
— Лариса. Подожди.
— Ты мне предложишь компенсацию.
— Конечно я тебе предложу.
— Сядь, Эдик. — Она впервые улыбнулась, очень коротко, краем рта. — Я не за деньгами пришла. Я их в свой клуб не вложу. Они мне не нужны в той форме, в которой ты мне их можешь отдать. Я пришла попросить, чтобы ты больше моим именем ничего не подписывал.
Он сказал — что значит.
Она сказала — что значит.
— Ты подпишешь у нотариуса бумагу, что мы не партнёры. По всему. По брокерскому, по двум юрлицам, по твоему фонду культуры, в котором у меня тридцать процентов. Я не знаю, есть ли там ещё что-то, чего я не знаю. Если есть — я тебе верю на слово, что ты вспомнишь. Если не вспомнишь — это твоё дело уже. Я расписку напишу, что претензий не имею. Это тебя устроит?
— Лариса.
— Это тебя устроит. — Она встала. — Послезавтра у Зинаиды Михайловны в три. Кирова, восемь. Ты её знаешь. Не привози юриста. Я не привезу. Бумагу пусть Зинаида Михайловна составит сама.
Она забрала распечатку. Журнал «Хозяйка» оставила.
— Лар.
Она была уже у двери.
— Лар, ты мне дашь объяснить.
Лариса посмотрела на него через плечо.
— Ты тридцать минут молчал. У тебя было.
Он пришёл к Зинаиде Михайловне на десять минут раньше. Зинаида Михайловна была старая знакомая, нотариус частной конторы у Чернавского моста, она их с Ларисой ещё девятнадцатом году оформляла после отца. У неё в кабинете на стене висел календарь от страховой компании, всегда отстававший на год, и пахло корвалолом — Зинаида Михайловна корвалол не пила, это привычка кабинета, она сама не знала, откуда.
Лариса пришла ровно в три. В простом, в тёмно-синем. С пустыми руками.
Зинаида Михайловна прочитала бумагу вслух. Бумага была короткая. Эдуард слушал и думал, что хорошо составлено — он сам бы составил так же. Потом понял, что он бы составил не так. Он бы оставил три-четыре зацепки на «обстоятельства, выявленные позже». В этой бумаге их не было. Зинаида Михайловна не клала.
— Подписи, — сказала Зинаида Михайловна.
Лариса подписала первой. У неё подпись была короткая, как у школьницы: имя и закорючка. Эдуард подписал и хотел протянуть руку. Лариса протянула свою — нотариусу, не ему. Зинаида Михайловна руку пожала.
— Я провожу, — сказала Зинаида Михайловна.
— Я сама, — сказала Лариса.
Она ушла.
Эдуард остался сидеть. Зинаида Михайловна штамповала второй экземпляр.
— Эдуард Николаевич, — сказала она, не глядя. — Вы у меня третьи в этом месяце.
— Третьи кто.
— Третьи такие.
Она поставила штамп.
— Это нынче пошло. Раньше делили дома, сейчас делят счета. Дома хоть стоят на земле.
Полгода — это много или мало, смотря как считать.
Сначала он считал по дням. Семь дней — она не отвечает. Десять — он написал в мессенджере короткое, «как ты». Не доставлено. Видимо, отключила. Четырнадцать — поехал к ней в клуб, постоял у стойки, женщина-администратор сказала «Ларисы Николаевны сегодня нет», и Эдуард понял по лицу администратора, что Лариса есть, просто его попросили не пускать.
Потом он стал считать неделями. Шесть недель — он позвонил тёте Рае, спросил «у вас всё в порядке», тётя Рая помолчала и сказала «у нас всё в порядке, Эдик, у вас как». Восемь недель — он отправил Илью с букетом на день рождения двоюродного брата, Ларисиного сына. Илья вернулся без букета и сказал «они спасибо передавали».
К зиме он перестал считать.
В декабре, как-то под вечер, он сидел в своём кабинете на Кирова, смотрел в окно на дамбу. Над дамбой горели фонари — рано стали зажигать. Он подумал, что нужно позвонить Игорю и сказать про дополнительный взнос. Не позвонил. Подумал, что нужно ехать домой. Не поехал. Достал телефон и нашёл в архиве сообщение, которое он отправил Ларисе в сентябре: «доброе утро, заеду в воскресенье?» Под сообщением было одно слово ответа: «приезжай». Это было сентябрьское воскресенье, за месяц до кабинета. Илья тогда болел, Эдуард не поехал, написал «не получится, в следующий раз». Лариса не ответила.
Он удалил весь чат. Потом восстановил.
В мае, в субботу, на новой парковке у супермаркета на Перхоровича, он её увидел.
Он не подошёл. Он стоял с пакетом из булочной, держал коробку с двумя пирожными — одно тёти-Раино любимое, другое жене — и смотрел, как Лариса садится в свою чистую серую машину. Дверца хлопнула неровно, она открыла и закрыла ещё раз. Машина сдала назад. На стекле был детский отпечаток ладони.
Машина проехала мимо него на расстоянии метров шести. Лариса смотрела вперёд. У неё была короткая стрижка, короче, чем он помнил, и в волосах у виска была седая прядь, которой раньше не было.
Машина вышла на полосу, мигнула указателем направо и ушла к проспекту.
Эдуард опустил пакет на асфальт. Потом поднял. Достал телефон, посмотрел на экран. Экран был пустой, два пропущенных от Игоря. Он положил телефон во внутренний карман пиджака и пошёл к своей машине.
В булочной к пирожным дали бесплатный пакетик с двумя кусками сахара. Сахар был в карамельной обсыпке, рыжеватый. Эдуард достал пакетик из большого пакета и положил его на капот соседней машины. Соседняя машина была не его. Просто рядом стояла.
Он сел за руль, завёл двигатель и долго не двигался с места.