«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 49
Минула неделя после Рождества. Нижний Новгород жил своей обычной, неторопливой жизнью – купцы торговали в гостином дворе, чиновники отбывали присутствие в казённых заведениях, извозчики сновали по улицам, выкрикивая седоков, а городовые в тулупах, скучали на перекрёстках, поглядывая на прохожих из-под заиндевевших шапок.
Мороз не отпускал; снег скрипел под ногами, и никому не хотелось оставаться вне стен дольше положенного, за исключением тех бедолаг вроде извозчиков и торговцев, кому по роду службы приходилось торчать на холоде; редкие же прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники. И только дети радовались снегу – занятия в гимназиях и церковно-приходских школах отметили из-за холода, потому ребятня спешила воспользоваться свободой и каталась, кто на санках, кто на коньках, а кто и на рогожках, усаживаясь на них и слетая с визгом и весёлыми воплями по какому-нибудь обледенелому склону.
В гостинице «Гранд-Отель» было тихо: постояльцы, прибывшие в Нижний Новгород перед праздниками, постепенно разъехались кто куда, и длинные, устланные скрадывающими шаги ковровыми дорожками коридоры опустели. Только иногда слышались шаги дежурного, который, периодически прохаживаясь и зевая в кулак, проверял, все ли свечи в подсвечниках горят ровно, не стоит ли какую заменить. Ввиду отсутствия большого числа постояльцев лампы в холле стали гасить чуть раньше ради экономии лампадного масла, и по вечерам первый этаж погружался в полумрак, в котором таинственно поблёскивали медные поручни и начищенная до блеска медь дверных ручек.
Титулярный советник Ветлугин не спешил возвращаться на службу. Своему руководству он отписал длинное послание, из которого следовало, что ему необходимо остаться в Нижнем Новгороде еще на некоторое время, но он не может сказать, когда именно вернется в столицу. Поскольку Алексей Николаевич находился у главы министерства на очень хорошем счету, в его желании ему никто не стал препятствовать.
Пребывание в Гранд отеле давало возможность Ветлугину видеться с Анной трижды в день, а то и чаще. У них даже образовался некий порядок встреч. Утром они виделись в ресторане за завтраком, затем спускались туда же, чтобы отобедать, вечером ужинали, а после, если девушка была не против, совершали променад.
Все остальное время каждый из них занимался своими делами. Титулярный советник рассматривал бумаги, которые попросил подчинённых из министерства пересылать ему на адрес «Гранд отеля». Анна много читала – преимущественно это были свежие журналы, доставляемы из Петербурга, а также книги, которые Ветлугин покупал специально для своей протеже.
Порой, когда надоедало читать, беглянка смотрела в окно на низкое серое небо, на снег, который всё падал и падал, и ждала. Чего – она и сама не знала. Хотелось верить в чудо. Только за всю свою, в общем-то, короткую жизнь Анна уже знала, что чудеса если и бывают, то лишь в христианских книгах. В Новом Завете, в жизнеописаниях старцев, в житиях святых. А обычный человек что ж? Живёт в рамках отмеренной ему судьбы, в которой ничего поразительного не бывает, – на это можно лишь надеяться и верить, но не более того.
***
Ответ из Санкт-Петербурга пришёл на десятый день после того, как Ветлугин отправил письма. Утро было морозное, солнце, низкое и бледное, едва пробивалось сквозь заиндевевшие стёкла, и комнату заливал холодный, сероватый полусвет, какой бывает в первые дни января, когда небо висит низко и даже в полдень кажется, что скоро начнутся сумерки. Посыльный – тот самый мальчишка в форменной куртке, что приносил записку от Петра Алексеевича, – извлёк из сумки сразу два конверта. Один был с графской печатью – сургуч красный, с оттиском родового герба, другой – с казённой, на которой виднелся двуглавый орёл. Ветлугин дал мальчишке двугривенный, запер дверь, подошёл к столу и вскрыл сначала графское письмо.
Николай Иванович писал кратко, почти сухо, но в каждой строчке чувствовалось то, что не высказано словами: стыд, сожаление, запоздалое раскаяние, смешанное с облегчением от того, что он наконец решился. Буквы прыгали, чернила кое-где расплылись – видно, граф писал второпях, торопясь, будто боялся, что передумает, если даст себе время на размышления. Перо, должно быть, скрипело, оставляя неровные, дрожащие линии, а рука, привыкшая к эполетам и сабле, с трудом выводила слова.
«Милостивый государь Алексѣй Николаевичъ! Письмо ваше получилъ и прочёлъ съ великимъ вниманiемъ. Признаюсь, не ожидалъ, что найдётся человѣкъ, который вступится за бѣдную дѣвушку съ такимъ самоотверженiемъ. Вы устыдили меня. Я, старый воинъ, пережившiй Бородино и видавшiй смерть не разъ, струсилъ, испугался за свою шкуру и за дочь. Стыдно мнѣ, сударь, очень стыдно. Но совѣсть моя не позволяетъ мнѣ болѣе молчать.
Я согласенъ дать показанiя въ судѣ и подтвердить всё, что знаю о вольной, подписанной моимъ старымъ другомъ Константиномъ Сергѣичемъ. Только, съ вашего позволенiя, я сдѣлаю это письменно, поскольку состоянiе здоровья моего не позволяетъ болѣе совершать столь далёкiя путешествiя. Показанiя мои будутъ засвидѣтельствованы нотарiусомъ и отправлены къ вамъ съ надёжнымъ человѣкомъ.
Остаюсь вашимъ покорнымъ слугою, графъ Николай Ивановичъ Шуваловъ».
Ветлугин перечитал письмо дважды, потом отложил в сторону и думал о том, сколько мужества потребовалось старому человеку, чтобы написать эти строки. Потом взял второе письмо. Дядя-сенатор писал по-деловому, кратко, без лишних слов, как и подобает человеку, привыкшему иметь дело с государственными бумагами, с прошениями и указами.
«Любезный племянникъ, Алексѣй Николаевичъ! Письмо твоё получилъ. Дѣло, о которомъ ты пишешь, разсмотрѣно. Свидѣтельство графа Шувалова будетъ имѣть рѣшающее значенiе. Я уже далъ указанiе соотвѣтствующимъ чиновникамъ ускорить процессъ. Князя Барятинскаго вызовутъ въ судъ для дачи показанiй.
Я навелъ справки и выяснилъ, что молодой князь Л.В. Барятинскiй, еще живя въ Санкт-Петербургѣ, явилъ себя человѣкомъ, не слишкомъ хорошо слѣдующимъ въ вопросахъ чести. Посему отъ него можно ожидать всякой подлости.
Что до твоей протеже – совѣтую держать её въ надёжномъ мѣстѣ. Будь остороженъ.
Твой дядя, тайный совѣтникъ и сенаторъ Александръ Петровичъ Ветлугинъ».
Ветлугин сложил оба письма, запер их в ящик письменного стола. Потом встал, поправил сюртук и пошёл к Анне. Он постучал условным стуком, и она открыла почти сразу, будто стояла у двери и ждала.
– Разрешите войти? У меня есть хорошие новости, – сказал он.
– Да, разумеется, прошу вас, Алексей Николаевич.
И Ветлугин, и Анна понимали, что визиты молодого мужчины к незамужней барышне против правил и могут быть восприняты общественным мнением, как поведение порицаемое. Но весь их расчет был на то, что в «Гранд отеле» осталось очень мало постояльцев, поэтому нет соглядатаев, которые бы могли что-то такое придумать, увидев, как молодой дворянин входит в номер незамужней девушки.
Войдя в покои Анны, Алексей Николаевич сказал:
– Его превосходительство граф Шувалов согласен свидетельствовать против князя Барятинского. Также мне ответил мой дядя-сенатор. Он сказал, что дал поручение чиновникам ускорить рассмотрение нашего дела. И вообще, он поддерживает ваше освобождение.
Анна стояла посреди комнаты, бледная, с книгой в руках. Услышав его слова, она опустила фолиант на столик и долго смотрела на Ветлугина, не говоря ни слова. В глазах её было что-то, чему он не сразу нашёл имя – не страх, не радость, а что-то среднее, похожее на то чувство, когда после долгой болезни наконец наступает выздоровление, и человек боится в него поверить, чтобы не оказалось: надежды напрасны. Потом девушка закрыла лицо руками и заплакала не от горя, а от радости и облегчения; от того, что все эти дни, недели, месяцы ожидания и страха не прошли даром.
– Ну что вы, милая Анна, успокойтесь, – сказал Ветлугин, подходя к ней. – Не плачьте. Всё будет хорошо.
– Когда? – спросила беглянка сквозь слёзы, вытирая глаза уголком платка.
– Скоро, – ответил Ветлугин. – Я полагаю, что рассмотрение нашего дела начнется в конце января. Осталось подождать буквально две недели.
Анна кивнула, села на стул у окна, сложила руки на коленях.
– Я так устала ждать, – сказала она с печалью. – Так устала бояться. Вы не представляете себе, Алексей Николаевич, как это тяжело – жить с ощущением, что каждый Божий день твоя судьба находится в руках недостойного человека, способного на всевозможные подлости.
– Вы совершенно правы, милая Анна. Не могу себе такого представить, поскольку в моей судьбе подобных обстоятельств не случалось. Но, вы знаете, я искренне убежден, что в ближайшее время нам удастся сделать так, чтобы вы наконец-то обрели свободу.
***
В Покровском в те же дни Лев Константинович метался по особняку, как зверь в клетке, которую сам для себя построил и навесил замок. Он получил с нарочным уведомление о том, что против него проводится судебное разбирательство, страшно огорчился и разозлился из-за этого, осознав, что дело принимает опасный оборот – тот самый, которого боялся с самого начала.
Тот самый нарочный, что прибыл в Покровское, оказался не глуп и за небольшую мзду сообщил князю Барятинскому детали: есть сведения о том, что граф Шувалов все-таки дал согласие свидетельствовать против Льва Константиновича. Не лично, посредством заверенных нотариусом показаний, и тем не менее. Но и это еще не всё. Дядя Алексея Николаевича Ветлугина – тайный советник и влиятельный сенатор нажал на нужные пружины, и теперь у него, князя Барятинского, оставалось всё меньше возможностей замять дело.
Лев Константинович неожиданно понял, что у него буквально земля уходит из-под ног, а он никак не может найти точку опоры. После того, как нарочный уехал, князь Барятинский схватил серебряный колокольчик и позвонил. Через несколько мгновений в комнате появился лакей, и хозяин потребовал, чтобы к нему немедленно имелся управляющий.
Терентий Степанович появился в кабинете князя через полчаса.
– Искали меня, Ваша светлость? – спросил, поклонившись.
– Скажи мне, где те люди, которые ездили в Нижний Новгород, чтобы отыскать Анну?
– Они пока не покидали город. Ждут указаний.
– А ты, выходит, уже окончательно сманил их от предводителя разбойничьей шайки? – с нервной усмешкой поинтересовался Барятинский.
– Никак нет, ваше сиятельство, – ответил управляющий. – Они по-прежнему душой и телом преданы своему главарю. Но всё дело в том, что он очень любит деньги, ради них способен на что угодно, как и его люди.
– Ладно, меня ваши отношения не касаются. Ты вот что, Терентий… – Лев Константинович помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил медленно, чеканя каждое слово. – Передай им, чтоб распустили слух. Что беглая крепостная Анна – не просто крестьянка, безгрешная душа. Она – воровка, обокрала меня перед побегом, утащив семейные ценности. А Ветлугин, который с ней спелся и покрывает, на самом деле – её сообщник. Что они обманывают суд, и показания графа Шувалова куплены за деньги.
– А ежели кто доказательства потребует? – робко поинтересовался Терентий Степанович.
– Это уже не будет иметь никакого значения, – ответил князь. – Главное слухи распустить. Народ у нас доверчивый. Ему всякое скажи, он на веру примет. И чем страшнее ложь, тем быстрее в нее и поверит.
– Слушаюсь, ваше сиятельство.
– И ещё, – добавил Лев Константинович, понижая голос до шёпота. – Пусть те люди… поговорят с Ветлугиным. Но только смотри, чтобы никакого душегубства! Его достаточно как следует припугнуть, чтоб понял: не стоит соваться ни в свои дела. Пусть они ему объяснят, что всякие его ходатайства и жалобы могут для него очень плохо закончиться. И не только для него одного, а еще и для Анны. Надо, чтобы понял: не стоит соваться не в свои дела.
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – повторил управляющий, как заведенная игрушка, поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.
Лев Константинович остался один. Он подошёл к окну, глядя на заснеженный сад, на голые, чёрные деревья, на серое, низкое небо, которое, казалось, давило на землю своей тяжестью. Впервые за долгое время он чувствовал, что теряет контроль. Не над Анной – над собой. Мысли путались, и князь не мог найти выхода. Он схватил со стола стакан, хотел выпить, но передумал, поставил обратно.
– Ничего, – прошептал он в пустоту. – Ничего. Я всё равно выиграю, – только в голосе не было уверенности.