Поезд пришёл в семь сорок, и Галина Петровна сошла на платформу первая, потому что стояла у двери ещё с предыдущей остановки.
На перроне был свет от старой ртутной лампы и пахло углём из частного сектора. Серёжа стоял у самого выхода, в чёрной куртке, без шапки, с пакетом из «Магнита». В пакете были яблоки и хлеб.
— Мам.
— Я думала, ты не приедешь. Думала, опоздаешь.
— Не опоздал.
Он взял у неё клетчатую сумку, тяжёлую от банок. Шесть банок — четыре с огурцами и две с вареньем; одна, с малиновым, была завёрнута в полотенце отдельно, как ребёнок. Галина Петровна несла бы сумку сама, но Серёжа уже забрал, и она пошла за ним по перрону, мимо палатки с шавермой, мимо мужика в оранжевом жилете, который курил, прислонившись к колонне.
Машина стояла у вокзала. Старая, светлая, с царапиной на крыле — Галина Петровна заметила царапину сразу, но не сказала. Сказала про другое:
— Маша на работе?
— Сегодня воскресенье.
— Дома, значит.
— Дома. Ждёт.
Галина Петровна кивнула и забралась на переднее сиденье. В машине пахло влажной собачьей шерстью, хотя собаки у них не было. Дача у Машиных родителей в Тверской — Серёжа объяснил это в прошлый раз. К ним там, наверное, ездит какой-нибудь Тузик соседский. Галина Петровна молча приняла это объяснение и в этот раз про запах не спросила.
Ехали через мост, потом по новой улице, которой год назад ещё не было — асфальт лежал свежий, на обочинах стояли тонкие саженцы лип, привязанные к деревянным колышкам. Дом был в новой пятиэтажке, на четвёртом этаже, без лифта. Галина Петровна поднималась медленно, держась за перила, и считала ступени — она всегда считала ступени, ещё со школы, со своих сорока лет в начальных классах.
Маша открыла дверь. Маша была в халате, с мокрыми волосами после душа, и от неё пахло чем-то цветочным — Галина Петровна это уловила и решила про себя, что духи у Маши хорошие. На «здравствуйте, Галина Петровна» Маша ответила «здрассьте» и отошла на кухню ставить чайник.
В прихожей стояли коробки. Половина была раскрыта, половина — заклеена скотчем; на каждой — надпись маркером: «книги», «кухня», «спальня», «всякое». На «всякое» стояла рядом, на полу, картонная коробка от телевизора, и в ней лежали свёрнутые шторы.
Серёжа поставил клетчатую сумку у двери. Снял куртку, повесил.
— Иди, мам. Иди в комнату.
Большая комната была пустая, только диван и стопка коробок у стены. Шкаф ещё не собрали. Окно — на восток, утреннее солнце уже било в подоконник, и на подоконнике стояла одна тарелка с горбушкой хлеба, забытая со вчера. Галина Петровна сняла пальто, аккуратно сложила его на диван и пошла на кухню.
На кухне Маша наливала чай.
Сели втроём. Чашки были разные — две новые, синие, и одна старая, со сколом на ручке. Сколотую Маша поставила перед собой. Серёжа резал хлеб на маленькой доске, неровно.
— Хорошая у вас квартира, — сказала Галина Петровна. — Светлая.
— Спасибо.
— Сами ремонтировали или строитель оставил?
— Сами. Серёжа красил.
— А обои?
— И обои.
Помолчали. Чай был слишком горячий, Галина Петровна подула. Поставила кружку. Посмотрела через коридор на дверь большой комнаты — дверь была открыта, и в проёме видно было её сложенное пополам пальто на диване и угол окна.
— Маш, ты на меня не обижайся, — сказала Галина Петровна. — Я к тому говорю, что у меня же ноги. Лестница, я еле поднялась. Вы пока на кухне поспите, а я в большой комнате лягу, у окна, мне с ногами надо где попросторнее.
Маша подняла глаза от чашки.
— На кухне.
— Ну в проходной. Где диванчик. Я же не на месяц.
Серёжа положил нож. Положил аккуратно, лезвием к доске.
— Мам.
— Что — мам? Я говорю, что мне с ногами тяжело. Я неделю всего.
Маша поставила кружку на стол. Поставила тихо, но Галина Петровна услышала, как глухо стукнуло о клеёнку. Маша встала и пошла в прихожую. Слышно было, как она открывает коробку — скотч скрипел, отдираемый.
Маша вернулась с книгой. Книга была старая, тёмно-зелёная, с золотым тиснением — Галина Петровна узнала с двух метров. Это была «История Российского государства» Карамзина, том второй, тот самый, который Толя купил в восемьдесят шестом в букинистическом на Кузнецком, по случаю. Толя — муж Галины Петровны, учитель истории, умерший в две тысячи восемнадцатом.
— Это ваше, Галина Петровна. Серёжа вчера разбирал, отложил вам.
— Маш.
— Это ваше. Возьмите. У нас места мало под книги.
Галина Петровна взяла. Книга в руках весила больше, чем должна была. Она открыла её — там, на форзаце, рукой Толи, его круглым учительским почерком: «Серёже от отца, шестнадцать лет, июнь 1995». Подарено сыну тридцать лет назад. И всё это время стояло у них дома, в шкафу у входа.
Большая комната была через коридор. В большой комнате, у стены, на которой Серёжа ещё не повесил полку, стояли ещё пять коробок с надписью «книги».
— Это все папины?
— Это наши с Серёжей, — сказала Маша. — Часть Толиных, часть моих, часть мы вместе купили. Папины внизу.
Галина Петровна закрыла книгу.
В прихожей затикали часы — старые, ходики с гирьками, которые Серёжа, видимо, привёз сюда из их с Толей квартиры в Воскресенске. Галина Петровна не видела их два года, с прошлого Серёжиного переезда. Маша на ходики не смотрела; она смотрела в стол, на скол на своей кружке.
— Я в маленькой лягу, — сказала Галина Петровна.
— У нас не разобран ещё там, — ответил Серёжа. — Но мы сейчас разберём.
— Не надо разбирать. Я в большой на диване лягу. На том, где пальто. Это я не подумавши сказала. Про ноги-то.
Маша подняла глаза. Серёжа взял доску с хлебом, понёс её к раковине, чтобы стряхнуть крошки.
Чайник остыл, и Маша снова поставила его на плиту.
Прошло полтора года.
Зимой Маша родила. Девочку назвали Тоней — Галина Петровна услышала это по телефону, в феврале, когда за окном у неё в Воскресенске вторую неделю шёл снег. Сразу поняла, что Тоня — это про Толю, что её спросить никто не подумал и что спрашивать было нечего: правильно сделали. Она положила трубку, ушла на кухню и долго стояла у плиты, глядя, как капля на чайнике ползёт по боку. Имя проговаривала про себя, привыкая. Утром поехала в магазин и купила маленькие тёплые носки.
В мае она поехала к ним снова. Поезд пришёл в семь сорок, как и в прошлый раз. На перроне было тепло, на отвале у путей цвела одуванчиками полоса прошлогодней травы, и пахло не углём, а нагретой пылью с щебня. Серёжа стоял у выхода с коляской. В коляске Тоня спала, накрытая лёгким одеялом в утят.
В клетчатой сумке у Галины Петровны было четыре банки огурцов и две банки малинового варенья — одна для Маши, одна отдельно, отложенная в полотенце, для Машиной матери, с которой Галина Петровна так и не познакомилась, но знала, что та тоже любит малиновое.
В квартире уже всё было собрано. Шкаф стоял в большой комнате, и в шкафу за стеклом — Толина «История Российского государства», все двенадцать томов, и рядом — Машины книги по педагогике, и сверху — мягкие игрушки, аккуратно посаженные в ряд.
— Мам, ты как, в большой ляжешь?
Маша мыла бутылочку, не оборачиваясь.
Галина Петровна поставила клетчатую сумку у двери. Достала банку, завёрнутую в полотенце.
— Я в маленькой. Я там уже привыкла.
Маша обернулась, кивнула. Поставила бутылочку на сушку. Подошла, взяла у Галины Петровны банку с вареньем — ту, которая для её матери, — и поставила её на стол отдельно, не убирая в шкаф.
Тоня в коляске зашевелилась.
В большой комнате было светло. На подоконнике — ничего, никакой забытой тарелки. Над диваном висела полка, на полке — детская книжка с медвежонком на обложке и фотография в простой деревянной рамке: Серёжа маленький, у Толи на плечах, на даче, под яблоней. Кто-то — Маша, наверное, — поставил её сюда, на это место, и поставил так, чтобы из коридора она была видна.
Галина Петровна постояла в дверях, не входя. За окном тянулась улица; тонкие липы, посаженные в её прошлый приезд, перестали быть саженцами на колышках — на одной из них качалась синица, и ветка под ней проседала.