Лидия Циргвава могла выйти за английского капитана.
Для ее матери это выглядело нормальным вариантом: мужчина с документами, жалованьем, страной за спиной и без привычки петь по ночам в кабаре. В Шанхае такие мужчины были: капитаны, служащие, иностранцы, люди с паспортами и более-менее понятным будущим.
У Лиды тоже все было неплохо: английская пароходная контора Моллера, машинка, стенография, деловые бумаги, зарплата, казенная квартира. Работа, за которую мать могла держаться обеими руками.
Вертинского Лида знала по пластинкам. Голос был знаком. Фамилия тоже. Но пластинка дома и живой человек в шанхайском кабаре – разные вещи.
В предпасхальный вечер подруга Галя вспомнила, что в "Ренессансе" поет Вертинский. Компания поехала.
Полутемный зал, столики, джаз, дым. На сцену вышел высокий мужчина в черном смокинге. Лидия потом вспоминала его руки, поклон, голос, манеру держаться.
Ему был 51 год. Ей – 17.
Он пел про корабли, которым нужна пристань, и про артистов, которым пристань не положена.
Лиде сначала стало его жалко. Взрослого, знаменитого, уставшего мужчину, который стоял в шанхайском кабаре и пел русским эмигрантам о том, что сам слишком хорошо знал.
Потом за их столиком оказались знакомые Вертинского. Он подсел. Позже говорил: сел – и навсегда.
Мать Лидии увидела все без дыма, музыки и смокинга. Дочери 17. Мужчине 51. Артист. Кабаре. Неровные заработки. Бывшая жена. Эмиграция. Болезни. Толпа поклонниц. Никаких гарантий.
Английские капитаны проиграли, но мать еще долго пыталась вернуть дочери здравый смысл.
Лила и Александр Николаевич
Вертинский быстро нашел для нее имя.
В семье Лидию звали Лилей. Он узнал, что по отцу она грузинка, и стал звать ее на грузинский манер – Лила. Себя в письмах подписывал "Сандро". Иногда называл себя ее "кавказским пленником".
У Лидии такой легкости не было. Она стеснялась звать его Сандро и долго говорила: Александр Николаевич.
Он писал "Лила" и "Сандро". Она говорила "Александр Николаевич".
За Вертинским уже был брак с Рахилью Потоцкой, она же Ирена Вертидис. Они давно разошлись. Лидия потом говорила, что к моменту их встречи Вертинский с первой женой уже жили раздельно.
Лида выбирала не только смокинг, голос и цветы. Вместе с ним шли прежняя жизнь, женщины, кабаре, гастроли, письма, усталость и вечное "где теперь жить?".
Письма, цветы и больная шея
Дальше пошли записки, стихи, письма, корзинки цветов.
Днем Лидия работала в конторе: печатала деловые бумаги, стенографировала, выполняла поручения. Потом приходили его послания: просьбы позвонить, признания, жалобы на одиночество.
Вертинский писал тревожно, подробно, иногда почти жалобно.
То простудился после выступления и не мог повернуть шею. То жаловался, что артистическая жизнь его доконает. То писал, что лучше бы стал зубным врачом: жил бы спокойно и не умирал бы когда-нибудь "по подписке", как артист. И тут же просил Лиду прислать побольше ласковых слов.
Была еще история с "девочкой из бара". Лида спросила о ней, и Вертинский стал объясняться: да, нравилась, пока не узнал ближе, а потом оказалась грубой и пустой.
Знаменитый артист оправдывался перед 17-летней девушкой так, будто боялся, что она сейчас решит: ага, значит, я у тебя не первая такая. Он уверял Лиду, что до нее в его жизни все было не то. Подделка, фальшь, ошибка. А теперь – она.
Рядом с Лидой стоял мужчина с первым браком, эмиграцией, кабаре, поклонницами, чужими странами и длинным прошлым. И писал юной девушке, что настоящее началось только сейчас.
Однажды он попал в страшный шторм по дороге в Циндао. Написал Лиде, что был на волосок от смерти и понял: без нее жизнь ничего не стоит.
Она ответила: "Правда? Тайфун? Обожаю тайфуны!" Он почти прощался с жизнью, а она в 17 лет радовалась тайфуну, потому что еще не умела бояться по-взрослому.
Мать считала не романсы, а возраст
Мать Лидии была из забайкальских староверов. Женщина суровая, не из тех, кого легко размягчить артистическим поклоном.
Она считала.
Дочери 17. Ему 51. Работает по ночам. Живет на гастролях. Заработки неровные. За ним бывшая жена, эмиграция, болезни, поклонницы, кабаре. У Лиды есть работа в конторе и казенная квартира, а после брака с Вертинским все это могло закончиться.
И еще вопрос: куда девать саму мать?
Вертинский хотел познакомиться с ней, надеялся понравиться, доказать, что он порядочный человек. Он, кажется, искренне не понимал, почему возраст должен решать все.
А мать понимала.
Она знала, что такое остаться женщиной без мужской опоры. Перед дочерью видела старшего мужа, гастроли, здоровье, кабаре, будущих детей и вдовство.
Потом в Шанхай вошли японцы. Прежний материнский план с англичанином или американцем тоже посыпался: иностранные паспорта уже не выглядели спасательным кругом.
В этой суматохе мать дала согласие. Не от умиления. Просто город вокруг стал таким, что старый артист из кабаре уже не казался самым опасным вариантом.
Потом мать оказалась права пугающе точно: Лидия овдовела в 34.
Салат руками
Вертинский умел производить впечатление за столом.
Лидия вспоминала: он пел цыганские романсы, рассказывал истории, шутил, держал паузу. Люди вроде бы сидели за ужином, а получался маленький концерт без сцены.
Потом приносили овощи, помидоры, лимоны, зелень, масло, салфетку. Вертинский садился во главе стола и начинал смешивать салат руками. Красиво, спокойно, с видом человека, который и это делает не как все.
Капитан мог прийти вовремя, поговорить о документах и проводить домой.
Вертинский мог прислать цветы, пожаловаться на шею, спеть ночью в кабаре, а за ужином смешивать салат так, что все за столом смотрели только на него.
Лида выбрала второго.
Свадьба на улице Поль-Анри
Они обвенчались 26 апреля 1942 года в кафедральном соборе Шанхая, на узкой улице Поль-Анри.
Было белое платье, фата, веточка флердоранжа. Лидия потом хранила ее всю жизнь.
После венчания праздновали в кабаре "Шахерезада". Среди гостей были артисты, бродяги, люди с прошлым и без нормального завтрашнего дня.
Когда у него появились жена, ребенок и дом, Вертинский написал странную фразу: "Самое страшное – женщины – ушло из моей жизни".
Имел в виду других женщин.
До Лидии у него были увлечения, брак, поклонницы, барные девочки, эмигрантские романы. С Лидией он будто решил: хватит. Теперь Лила. Теперь ребенок. Теперь письма из гастролей и попытка собрать дом.
В 1943 году родилась Марианна. Имя выбрали из-за любимой героини из "Робин Гуда".
Коляску подарили. Американское сухое молоко для девочки покупали друзья.
Вертинский взял две работы: до часу ночи пел в одном месте, потом ехал на другой конец Шанхая и пел до утра.
Дома были Лида, младенец и теща. Цветы, письма и смокинг быстро уперлись в молоко, коляску и деньги на завтра.
Москва, которую Лидия не знала
К тому времени Вертинский все чаще говорил о возвращении в СССР.
В Шанхае у него был проваленный кабаретный проект "Гардения": он был там чем-то вроде художественного руководителя, дело прогорело, дошло до суда. Его оправдали, но история вышла неприятная.
Он писал в просоветские издания, сотрудничал с "Голосом Родины", пел на стихи советских поэтов. В марте 1943 года написал Молотову с просьбой разрешить вернуться в СССР.
Разрешение пришло быстро, но отъезд отложили: Лидия была беременна.
Перед дорогой тоже не было роскоши. Вещей взяли немного. На первой советской станции служащий удивился количеству костюмов. Вертинский смутился: три всего – один на нем, концертный фрак и смокинг.
Потом ходили слухи, будто он привез целый вагон медикаментов для армии. А на деле при сборах пришлось продавать столовое серебро.
В ноябре 1943 года Вертинские выехали из Шанхая в Москву: Александр, Лидия, трехмесячная Марианна и Лидина мама. Ехали через Читу.
Для Вертинского это было возвращение после 23 лет чужих стран.
Для Лидии – поездка на родину, которую она до этого знала только по чужим словам.
Мама хотела для дочери спокойную англоязычную жизнь. В итоге поехала вместе с ней, старшим зятем-артистом и младенцем в военную Москву.
"Метрополь", талоны и крестины в номере
В Москве их поселили в "Метрополе".
Дали два номера. Выдали талоны на питание в столовой и на продукты. За семьей закрепили 383-й номер: даже когда летом они уезжали на съемную дачу, осенью возвращались туда же.
Для военного времени условия были очень хорошие: большая комната, застекленный эркер, альков с кроватями, прихожая, удобства, горячая вода.
В номере стояли чемоданы. Марианне было три месяца. Рядом жила Лидина мать. Своей квартиры еще не было.
В конце 1944 года родилась вторая дочь – Анастасия. Крестили ее прямо в "Метрополе".
Младенец орал без остановки. Под дверью собрались любопытные постояльцы и обслуга.
Советская Москва, война, гостиничный коридор, люди у двери, а внутри крестят ребенка Вертинских.
И ничего им за это не было.
Первый день рождения
Лидия потом гордилась одной вещью: именно она начала праздновать дни рождения Вертинского.
Он рос сиротой и сам к этой дате относился почти никак. Жил, выступал, переезжал, день прошел – и прошел.
А Лидия взяла и сделала ему праздник.
В первый московский год они сняли малый банкетный зал в "Метрополе", позвали друзей. День рождения снова вышел в гостинице, но теперь у него были жена, ребенок, стол и свои люди вокруг.
На следующий год Дмитрий Шостакович подарил ему партитуру Седьмой симфонии с дарственной надписью.
Потом дни рождения почти сошли на нет. Вертинский все чаще пропадал на гастролях. Дома оставались жена, дети, письма, стол, вещи, а сам именинник снова ехал куда-то петь.
Чай с бисквитом, три копейки и Сталинская премия
В Москве Вертинского встретили странно.
Для одних он был легендой. Для других – белоэмигрант, человек из старых кабаков, с фраком, манерами и песнями, которые плохо вязались с бодрой советской эстрадой.
На одном приеме у Алексея Толстого собралась такая компания, что кто-то спросил, кого еще ждут. Ответили: государя. Потому что рядом были Вертинский, царский генерал, советский граф Игнатьев, митрополит Николай – набор людей, от которого советская гостиная начинала пахнуть старым режимом.
Галич потом вспоминал сцену в ресторане ВТО. Сам гулял широко, платил щедро. Вертинский заказал стакан чая с бисквитом, отсчитал ровно по чеку и добавил на чай три копейки.
Официант Гордеич посмотрел на эти три копейки и все равно восхитился:
"Сразу барина видать".
За роль в фильме "Заговор обреченных" Вертинский получил Сталинскую премию и очень ею гордился. Начал выступать с лауреатским значком и даже заказал себе бланки с грифом "Лауреат Сталинской премии А. Н. Вертинский".
Ахматова, Пастернак и "нас здесь не принимают"
Весной 1946 года Вертинский с Лидией пришли к Борису Пастернаку в Лаврушинский. Там была Анна Ахматова.
Вертинский поцеловал ей руку, произнес тост, потом стал говорить о любви эмигрантов к родине. Прочел стихотворение Георгия Иванова. Смысл был такой: никто не любил Россию так, как те, кто был от нее оторван.
Для людей, которые пережили блокаду, голод, войну и все это не издалека, звучало слишком роскошно.
Пастернак ушел в коридор. Ахматова вспыхнула. Она сказала примерно то, что человек, любящий родину, проходит ее испытания на своей земле, а не рассказывает об этом тем, кто только что выжил.
Лидия прошептала мужу: уйдем, нас здесь не принимают.
Если при ней плохо говорили о Вертинском, она могла броситься защищать его так, будто разговор сейчас закончится дракой.
Квартира с ведрами
После "Метрополя" им дали квартиру на Хорошевском шоссе. Первый этаж, дом из тех, что строили пленные немцы, кирпичная печь, дрова, окна на Ваганьковское кладбище.
Вертинские быстро начали искать обмен.
Потом нашлась квартира на Тверской, в доме рядом с Елисеевским магазином. Там жила вдова крупного советского чиновника Свидерского с дочерьми, они хотели разъехаться.
Одна из дочерей Свидерского не хотела выезжать из маленькой комнаты. Съехала только после того, как Вертинские купили ей комнату в хорошем доме за Ленинской библиотекой, а Александр Николаевич дал еще пять тысяч рублей.
Пять тысяч рублей сверху. Романтика романтикой, а комнату пришлось выкупать почти как отдельную сделку.
В квартире стояли ведра с засохшей глиной, которую не могли ни развести водой, ни разбить. Швейцары из "Метрополя" таскали эти тяжелые ведра в грузовик.
В углу будущего кабинета лежала куча песка, куда прежние кошка и собака ходили в туалет. Потолок был черный, протекал, зимой приходилось ставить ведра и тазы.
А потом в этот же кабинет стали приходить гости: Лемешев, Рина Зеленая, Качалов, Марецкая, Богословский. Застолья были не царские, но Лидина мама умудрялась готовить грузинские, тибетские и сибирские блюда. Вертинский рассказывал, пел, держал стол.
Однажды пришли гости, а с потолка снова закапало. Поставили ведра. Праздник не отменять же.
Граф Игнатьев обходил эти ведра так элегантно, будто перед ним был сложный салонный маршрут.
После возвращения в Москве многие решили, что Вертинские приехали с деньгами.
Им предлагали вещи и называли такие цены, будто перед ними не артист после эмиграции, а кошелек на ножках.
Вертинский однажды сказал Лидии:
"Они хотят на мне отыграться за всю революцию!"
Стол, Camel и Клофедон
Вертинский очень хотел дом. Не номер в гостинице, не временное жилье, не очередной чемодан. Дом с вещами, столом, книгами, роялем, гостями, девочками.
Мебель часто покупал в Ленинграде во время гастролей. В Москве хорошие вещи из комиссионок быстро разбирали, а в Ленинграде можно было успеть.
Однажды в комиссионном магазине на Невском он увидел огромный письменный стол. Заведующего не было: тот уехал к постоянному клиенту, который просил оставлять для него хорошие вещи. Вертинский побежал в "Асторию" за деньгами, вернулся и оплатил стол.
Когда заведующий и тот самый клиент узнали, что стол продали Вертинскому, был скандал. Но стол уже ушел.
Квартиры тогда еще не было, поэтому стол несколько лет стоял где-то за кулисами. Потом его перевезли в Москву.
Стол стоял у него в кабинете. На нем – крепкий чай, рюмочка коньяка и пачка Camel. За этим столом он работал, писал письма, принимал гостей. Из окна был виден Елисеевский, и оттуда потом выросла история про кота Клофедона.
Вертинский сочинил дочерям историю про кота, который работал в Елисеевском в мясном отделе, проворовался и попал под общественный суд.
В доме протекал потолок, по квартире еще недавно таскали ведра с глиной, на столе лежала пачка Camel, а девочкам рассказывали про кота-служащего из гастронома, которого судят за кражу мяса.
Лилечка, Тишинка и "буря в клизме"
Вертинский Лидию баловал так, что дочери потом прямо говорили: мама была в семье третьей дочкой. Самой младшей и избалованной.
Ей прощались капризы, прихоти, дурное настроение. Девочек могли отчитывать, воспитывать, отправлять в лагерь, возвращать к боннам. А Лилечка могла надуться, обидеться, упрямиться – и все равно оставалась его чудом.
Когда Вертинский приезжал с гастролей, Лидия рассказывала ему домашние новости: кто заходил, кто что сказал, где снова что-то сломалось. Он слушал внимательно и потом говорил:
"Лиля, какая же ты мудрая!"
Если она начинала возмущаться и что-то доказывать, он мог спокойно поднять глаза и сказать:
"Лилечка, это буря в клизме".
Лидия не любила признавать вину. Разбилась чашка? Она не виновата. Чашка сама взяла и прыгнула.
И Вертинский это принимал.
Он называл ее Пека, Пекочка. То ли из-за карикатур про находчивую лошадку Пеку, то ли потому что она была упрямая, как ослик.
Еще в первый год знакомства Лидия в шутку сказала, что мечтает жить в замке со старинной мебелью. Замок Вертинский не обещал. Зато антиквариат – да.
Он сам охотился за вещами, гордился письменным столом, который, как уверял, принадлежал чуть ли не Наполеону, и повторял:
"Артиста должны окружать красивые вещи".
С гастролей он мог прислать Лидии крупную сумму "на Тишинку", чтобы она присмотрела что-нибудь интересное. А когда возвращался в Москву, отправлял ее в ювелирную комиссионку в Столешниковом.
Лидия могла вернуться ни с чем: изумруды не понравились, гранаты показались старческими.
Вертинский расстраивался:
"Мне так трудно эти деньги зарабатывать, а тебе, оказывается, еще труднее их тратить".
Потом снова ехал на гастроли.
Лидия тоже умела отвечать по-своему. Дарила ему серебряные портсигары и золотые "брегеты". После ужина, когда детей отправляли спать, они уходили из столовой в кабинет и сидели там за бутылкой "Мукузани" или шампанского.
Днем – дети, няни, бабушка, гости, кастрюли, счета.
Вечером – кабинет, закрытая дверь, "Мукузани" или шампанское. Девочкам в спальню родителей без стука нельзя.
Гастроли во фраке и пар изо рта
Вертинскому разрешали выступать, но не везде и не так, как ему хотелось. Столичные концерты случались редко. Основная работа – небольшие площадки, провинция, бесконечная дорога.
Семью надо было кормить. Он выступал по 20–25 раз в месяц, ездил по стране, добирался на перекладных, жил в убитых гостиницах, пел в холодных залах. На Донбассе выступал перед шахтерами в обеденный перерыв.
В Баку подросток Таир Салахов подрабатывал в драмтеатре, и ему дали ведро с краской: писать прямо на асфальте "Поет Вертинский!" Вместо нормальных афиш – асфальт, краска и имя артиста под ногами прохожих.
В одном письме Вертинский описывал гастроли на таком холоде, что публика сидела в тулупах и валенках, а он выходил во фраке. Изо рта шел пар. Под сорочку он надевал свитер, но толку было мало.
Надо было петь.
Дома оставались Лидия, дочери, бабушка, письма, протекающий потолок, гости, ремонт, учеба.
Дача, корова и три месяца зимних гастролей
В 1955 году Вертинский вбил себе в голову, что семье нужна дача.
Он считал: купит дачу – значит, Лидия и девочки будут хоть как-то обеспечены, а он сможет спокойнее умереть.
Купил.
И тут же начал мечтать о корове.
Настоящей корове. Помнил украинских теток-помещиц, колбасы, соленое сало, хозяйство. Хотел выписать с Украины старичка со старушкой, чтобы они всем занимались.
Дача обошлась дорого. Чтобы закрыть эти деньги, Вертинский уехал зимой на три месяца: Сибирь, Сахалин, Камчатка.
Лидия потом говорила: это была пытка. Он не жаловался на здоровье, но эти гастроли его добили.
Дорогие чемоданы и пионерский лагерь
С дочерьми у Вертинских тоже не было советской простоты.
Марианну и Анастасию дома звали Машенька и Настенька. Девочек воспитывали с боннами, красивыми платьями, хорошими вещами. Потом Александр Николаевич однажды посмотрел на них и сказал Лидии, что, кажется, они воспитывают дочерей не как советских гражданок.
Девочек отправили в пионерский лагерь.
Выдали дорогие немецкие чемоданы, платьица, шарфы, красивые воротнички. Вернулись они с одним чужим дешевым чемоданом на двоих. Внутри – застиранная майка с вышивкой "Коля К" и черные сатиновые шаровары с надписью "второй отряд".
Родители встречали нарядные: он в пиджаке и бабочке, она в платье и туфлях на каблуках. Бонны стояли в приветственной шеренге.
Дочери ввалились домой и выдали:
"Ну че стоите? Как обосравшийся отряд! Жрать давайте".
Потом выяснилось, что у них еще и вши. После этого, по воспоминаниям Анастасии, их снова отдали боннам.
Смерть в "Астории"
Вертинский умер 21 мая 1957 года в Ленинграде, в гостинице "Астория". Был на гастролях.
Ему стало плохо. Он попросил валидол.
Пока искали лекарство, Александр Николаевич умер.
После всех этих лет гостиниц, переездов, сцен, возвращений домой и попыток построить нормальный дом – снова гостиница.
Лидия осталась с двумя дочерьми, письмами, его столом, вещами, сундуками и вопросом, который ее мать видела еще в Шанхае: что будет с молодой женщиной, когда старший муж уйдет?
Лидия работала, растила дочерей, занималась искусством, сохраняла его архив. Замуж больше не вышла, хотя предложения были.
Мама была права?
Мать оказалась права в одном: спокойной жизни у Лидии с Вертинским не получилось.
Но разве она за спокойствием шла?
Лидия выбрала не возраст, не расчет, не удобный брак и не гарантии. Она выбрала человека, после которого другие мужчины уже не имели смысла.
После смерти Вертинского она прожила еще 57 лет. Работала, растила дочерей, занималась искусством, Хранила письма, не разбирала его стол, держала в сундуках смокинги и концертные бабочки. Покупала вещи уже не себе – "Сашеньке бы понравилось" – и ставила их туда, где он работал.
Замуж больше не вышла, хотя предложения были. Не потому что “не смогла устроить жизнь”.
А потому что однажды в Шанхае уже выбрала своего человека.
И, судя по всему, не ошиблась.